Понравились рассказы?
 
Секционный зал номер четыре Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   
     Какое-то  время  очень  темно,  как  долго  -  не  знаю,  и,  думаю,  я
по-прежнему  без   сознания.  Потом,  очень   медленно,   соображаю,  что  в
бессознательном состоянии люди не ощущают движения во  тьме,  сопровождаемое
слабым   ритмичным   звуком,   издавать  который  может  только  вращающееся
поскрипывающее колесо. И я чувствую прикосновения,  от макушки до пяток, а в
нос бьет запах  резины или  винила. Я  в сознании, здесь что-то другое... но
что? Ощущения слишком уж естественные, я определенно не сплю.

Тогда что со мной?
     Кто я?
     Что вообще происходит?
     Скрип  колеса прекращается вместе с  движением.  Материал  с  резиновым
запахом, в который я упакован, потрескивает.
     - Куда, они говорят, его? - чей-то голос.
     Пауза.
     - В четвертый, я думаю. Да, в четвертый.
     Мы вновь начинаем  двигаться,  но медленнее. Я слышу шуршание обуви  по
полу. Подошвы мягкие, возможно, это кроссовки. Обладатели  голосов,  они  же
владельцы  кроссовок,  вновь останавливают  меня.  Глухой  стук, потом  едва
слышный  свист.  По  моему  разумению,  открылась  дверь  с   пневматическим
доводчиком.
     "Что  здесь  происходит?"  Я  кричу, но  крик раздается только  в  моей
голове.  Губы не двигаются.  Я их чувствую, и язык,  лежащий на дне  полости
рта, как оглушенный крот, но не могу ими пошевелить.
     Штуковина, на которой я  лежу,  катится вновь. Движущаяся кровать?  Да.
Каталка, другими словами. Мне  уже  приходилось иметь с  ними  дело,  давным
давно,  во  время гребаной  азиатской авантюры  Линдона  Джонсона.  До  меня
доходит, что я в  больнице, что-то плохое  случилось  со мной,  что-то вроде
взрыва, который едва  не отправил меня  к праотцам  двадцать  три года  тому
назад, и меня  будут оперировать. Логичная вроде бы  мысль, да только у меня
ничего не болит.  И, если не считать одного пустячка: я до смерти напуган, в
остальном  со  мной полный порядок. Опять же, если  санитары  везут  меня  в
операционную, почему я ничего не вижу? Почему не могу говорить?
     Третий голос: "Сюда, ребята".
     Мою  каталку  разворачивают  в новом  направлении,  а  в голосе  бьется
вопрос: "В какую я угодил передрягу?"
     "Разве  это не  зависит  от того, кто ты?" - спрашиваю  я  себя, и  тут
выясняется, что последнее я  как раз и знаю. Я  - Говард Коттрелл.  Биржевой
брокер, которого коллеги прозвали Говардом Завоевателем.
     Второй голос (аккурат над моей головой): "Вы сегодня  просто красавица,
док".
     Четвертый голос (женский,  очень холодный, практически ледяной):  "Твоя
оценка  для меня очень важна, Расти. Не могли  бы вы поторопиться. Я обещала
няне, что вернусь к семи вечера. Она должна обедать с родителями".
     Вернуться к  семи, вернуться к семи.  Еще вторая половина дня, может, и
ранний вечер, но здесь темно, темень, что твоя шляпа, темно, как в заднице у
сурка, темно, как в Персии в полночь, так что же  происходит? Где я был? Что
делал? Почему не сидел на телефонах?
     "Потому  что сегодня суббота,  -  шепчет внутренний  голос. - Ты был...
был...
     БАЦ.  Короткий  резкий  удар.  Звук, который мне  нравится. Звук,  ради
которого я в некотором смысле живу. Звук... чего? Удара клюшки для гольфа по
мячу, который лежит на метке. Я стою, наблюдая, как он улетает в синеву...
     Меня  хватают, за плечи и бедра, поднимают. От неожиданности  я пытаюсь
закричать. Ни  звука не  срывается с губ... ну, может, один, тоненький писк,
гораздо  тише  скрипа   колеса.  Может,  не  срывался  и   он.  Может,   мне
прислышалось.
     Меня несут по воздуху  в коконе тьмы... "Эй, только не бросайте, у меня
больная спина!" - пытаюсь сказать я, но вновь ни губы, ни зубы не двигаются;
язык  лежит  на дне полости  рта, крот,  возможно,  не просто оглушенный,  а
мертвый,  и  тут у меня возникает  ужасная  мысль,  подталкивающая к  пучине
паники: а если они положат меня не так и язык  соскользнет назад и перекроет
трахею? Я же не  смогу дышать! Именно это имеется в виду, когда говорят, что
"кто-то проглотил язык", не так ли?
     Второй голос (Расти): "Этот вам понравится, док, он выглядит, как Майкл
Болтон".
     Женщина-врач: "Это кто?"
     Третий голос, по звуку,  молодой  человек, недавний  подросток:  "Белый
певец, который хочет быть черным. Не думаю, что это он".
     Мужчины  смеются,  женский  голос присоединяется  к ним (после короткой
паузы), а меня кладут, по ощущениям, на набитый ворсом или ватой стол, Расти
отпускает какую-то  новую шутку, у него их, похоже, неиссякаемый запас. Я ее
не воспринимаю,  потому что в этот  самый момент меня охватывает безотчетный
ужас. Я не смогу дышать, если язык  перекроет  мне трахею, эта  мысль только
что буравила мне мозг,  но  теперь ей  на смену пришла другая: а что, если я
уже не дышу?
     Что, если умер? Что, если это и есть смерть?
     Все  сходится.  До мельчайших подробностей. Темнота.  Запах резины. Это
сегодня  я   Говард   Завоеватель,  уникальный  биржевых   брокеров,  звезда
"Загородного муниципального клуба Дерри", завсегдатай, как говорят на многих
полях для гольфа, разбросанных по всему миру, Девятнадцатой лунки, но в 1971
году я состоял в санитарной команде  в дельте Меконга, испуганный мальчишка,
который иной раз  просыпался с заплаканными  глазами, потому что ему снилась
оставшаяся дома собака, и я сразу понимаю, откуда мне известно эти ощущения,
этот запах.
     Святой Боже, я в мешке для трупов.
     Первый голос:  "Распишитесь вот  здесь, док. Нажимайте сильнее... чтобы
пропечаталось на всех трех экземплярах".
     Звук  ручки,  царапающей по бумаге. Я представляю себе, как  обладатель
первого   голоса    держит   папку,   в   которой   лежат   три   экземпляра
сопроводительного листа.
     О, дорогой  Иисус,  не  дай  мне  умереть! Я пытаюсь закричать,  но  ни
единого звука не слетает с моих губ.
     Но я при  этом  дышу...  не так  ли? Нет,  я не  чувствую, что дышу, но
легкие у меня вроде бы в порядке, они же не трепыхаются, не требуют воздуха,
как случается, если надолго уходишь под воду, значит, я в норме, так?
     "Только  учти, если  ты мертв, - шепчет внутренний голос, - воздуха они
требовать  не  будут,  правда? Не будут, потому что мертвым легким дышать не
надо. Мертвые легкие могут... обходиться без него.
     Расти: "А что вы делаете вечером в следующую субботу, док?"
     Но, если я мертв, как могу чувствовать? Как могу ощущать запах мешка, в
котором  лежу? Как  могу  слышать  голоса, вот и док сейчас говорит,  что  в
следующую субботу она будет мыть шампунем свою собаку, звать ее Расти, какое
совпадение,  и все они смеются. Если я мертв, почему не вышел из тела или не
окружен белым светом, о чем постоянно талдычат на ток-шоу Опры?
     Резкий  треск, словно  что-то рвется, и мгновенно я в белом  свете,  он
ослепляет,  как солнечный  луч  ударивший  в разрыв облаков в зимний день. Я
стараюсь  прищуриться,  закрыть  глаза,  но  ничего  не  выходит.  Мои  веки
неподвижны, как две скалы.
     Лицо наклоняется  надо мной,  блокируя часть света, который идет не  от
некой астральной плоскости,  а от висящих  под потолком флуоресцентных ламп.
Лицо принадлежит молодому симпатичному мужчине лет  двадцати  пяти. Выглядит
он, как  пляжные  мальчики в  "Спасателях Малибу" или "Мелроуз Плейс". Разве
что  интеллект  у  него  гораздо  выше.  Из-под  небрежно  надетой   зеленой
хирургической  шапочки торчат  черные  волосы.  Глаза  у  молодого  человека
темно-синие, какие сводят девушек с ума. На скулах россыпь веснушек.
     - Это ж надо, - восклицает он. Третий  голос.  - И впрямь вылитый Майкл
Болтон! Ну очень похож... -  он наклоняется ниже. Одна из завязок на шее его
зеленого халата щекочет мне лоб. - Безусловно. Эй, Майкл, спой что-нибудь.
     "Помоги мне!" - вот единственное, что я пытаюсь спеть, но лишь смотрю в
его темно-синие  глаза  немигающим  взглядом мертвеца; я могу только гадать,
мертвец  ли я,  неужели все так  и происходит  и каждый проходит через такое
после того, как останавливается насос? Если  я еще жив, почему он  не видит,
как мои  зрачки сужаются, реагируя на яркий свет?  Но  я знаю ответ на  этот
вопрос...  или   думаю,  что  знаю.   Они   не  сужаются.  Вот  почему  свет
флуоресцентных ламп столь болезненный.
     Завязка щекочет мне лоб, как перышко.
     "Помоги мне! - кричу я пляжному красавчику, который, возможно интерн, а
то и вообще студент. - Помоги мне, пожалуйста!"
     Мои губы даже не дрожат.
     Его лицо удаляется, завязка больше не щекочет меня,  и весь этот  белый
свет струится в  мои беспомощные  глаза, которые не  могут ни  закрыться, ни
отвернуться,  проникает  в  мозг.   Ощущение  отвратительное,   словно  тебя
насилуют. "Я ослепну, если придется долго смотреть в этот свет, - думаю я, -
и это будет счастье".
     БАЦ! Опять удар клюшки для гольфа по мячу, но не столь четкий. Хорошего
результата ждать не приходится. Мяч в воздухе... но отклоняется в сторону...
отклоняется от ... отклоняется к...
     Черт!
     Я по уши в дерьме.
     Другое лицо  попадает  в мое поле зрения. Белый халат вместо  зеленого,
над  ним  копна нечесаных рыжих  волос.  С ай-кью по  первому взгляду просто
беда.  Конечно  же, это Расти. На  лице  широкая тупая улыбка, я  называю ее
школьной  улыбкой, уместная для парня с татуировкой на здоровенном  бицепсе:
"СРЫВАЮ ЛИФЧИКИ".
     - Майкл! -  восклицает Расти.  - Парень,  ты  прекрасно выглядишь!  Это
такая  честь!  Спой  для  нас,  большой  мальчик! Порадуй  своим  сладеньким
голоском!
     Откуда-то сзади  раздается  голос дока, холодный, по всему чувствуется,
что кривляние Расти даме надоело.
     - Прекрати, Расти,  -  затем, обращаясь к кому-то еще. - Как все вышло,
Майк?
     Майк - это  первый голос, напарник Расти.  Ему  определенно не нравится
работать  с  человеком,  который  хочет  стать  Эндрю  Дайсом  Клеем,  когда
вырастет.
     - Его нашли на четырнадцатой лунке "Дерри". Не на самом поле, в кустах.
Если  бы он играл  один, если бы идущие следом игроки  не  увидели его ногу,
торчащую из кустов, муравьи обглодали бы беднягу до костей.
     В  голове опять раздается этот  звук:  "БАЦ!" - только  на этот раз его
сопровождал  другой,  куда  менее  приятный:  шуршание  кустов, в  которых я
шебуршусь крюком клюшки. Должно  быть, на четырнадцатой лунке. Все знают эти
кусты. Увитые плющом и...
     Расти  все   всматривается  в  меня,   с  неподдельным  интересом.  Его
интересует не смерть,  а мое сходство с  Майклом Болтоном. Да,  конечно, я в
курсе,  не раз и не два пользовался этим в общении с клиентками. В остальном
никакого проку. А в сложившихся обстоятельствах... Боже.
     - Кто подписал сопроводиловку? - спрашивает женщина-врач. - Казалян?
     -  Нет,  - отвечает Майк, несколько  мгновений смотрит  на меня. Старше
Расти лет на десять. Черные  волосы, тронутые сединой. Очки. Как такое может
быть? Почему  никто из этих  людей  не видит,  что я  не  труп?  - Среди тех
четверых, что нашли его, был врач. Его подпись на первой странице... видите?
     Шорох бумаг.
     - Господи, Дженнингс.  Я его  знаю. Проводил Ною диспансеризацию, когда
ковчег вынесло на склон Арарата.
     По лицу Расти видно, что шутка ему непонятна, но он все равно ржет, как
лошадь. Меня обдает запахом лука,  а  если я улавливаю запах лука,  значит -
дышу. Должен дышать, не правда ли? Если только...
     Прежде  чем я успеваю  закончить мысль, Расти наклоняется ниже и во мне
просыпается  надежда. Он что-то  заметил! Что-то заметил  и собрался сделать
мне  искусственное дыхание.  Рот  в  рот. Благослови  тебя  Господи,  Расти!
Господи, благослови Расти и его луковое дыхание!
     - НО глупая  улыбка не  меняется, и  вместо  того, чтобы приложить свои
губы к моим,  его  рука  скользит  по  моей челюсти. А теперь он зажимает ее
между большим и остальными пальцами.
     - Он  живой!  -  кричит Расти.  - Он живой  и сейчас  споет  для  клуба
поклонников Майкла Болтона из секционного зала номер четыре.
     Пальцы сжимаются  сильнее,  я даже чувствую боль, очень слабую, как при
новокаиновой блокаде, начинают двигать челюсть вверх-вниз, зубы щелкают.
     - Если она жесто-ока, она ничего не видит, - поет Расти отвратительным,
напрочь  лишенным мелодичности голосом,  от  которого  голова  Перси  Следжа
просто  бы взорвалась.  Мои зубы  сжимаются  и  разжимаются,  следуя  грубым
движениям  его  руки,  мой язык  поднимается и  падает, как  дохлая  собака,
качающаяся на волнах.
     - Прекрати! -  рявкает на него  женщина-врач. Она шокирована до глубины
души. Расти,  похоже, это чувствует, но не прекращает своего занятия. Теперь
его пальцы щипают мои щеки. Мои замороженные глаза по-прежнему смотрят верх.
     - Повернись спиной к лучшему другу, если...
     А вот  и она, женщина  в зеленом халате,  завязки шапочки болтаются  на
спине,  как у  сомбреро  Малыша Сиско,  на лбу челка,  лицо  миловидное,  но
строгое,  не красавица, однако посмотреть  есть на что.  Хватает Расти одной
рукой, ногти коротко подстрижены, и оттаскивает от меня.
     - Эй! - негодует Расти. - Не трогайте меня!
     - Тогда ты  не трогай его, -  в голосе слышна злость,  двух  мнений тут
быть не может. - Ты достал меня своими идиотскими шуточками, Расти.  Еще раз
что-нибудь выкинешь, я напишу докладную.
     - Давайте  все успокоимся,  - вмешивается пляжный  красавчик, ассистент
дока.  В голосе  тревога, словно он  боится, что  его  шефиня и Расти  прямо
сейчас вцепятся друг другу в горло. - Просто поставим точку.
     - Почему она цепляется ко  мне? - Расти еще пытается возмущаться, но на
самом деле жалобно скулит. Потом обращается к доку. - Почему вы  такая злая?
У вас месячные или что?
     Док (с отвращением): "Уберите его отсюда".
     Майк: "Пойдем, Расти. Нам надо расписаться в журнале.
     Расти: "Да. И глотнуть свежего воздуха".
     Я все слышу, как по радио.


 
< Пред.   След. >

Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.