Подпишись на RSS! Добавь в свой ридер!

Понравились рассказы?
 
Баллада о блуждающей пуле Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   

«Да, именно это я и подумал. Но это не была моча. А когда я пришел домой, в почтовом ящике меня ждало письмо от Рэга. На этот раз на десяти страницах. С желтыми пятнами. Он не нашел болонской копченой колбасы и попробовал другой сорт».
«Он написал, что им очень понравилось. Особенно с горчицей».
«В тот день я был трезв, как стеклышко, но его письмо в сочетании с этими трогательными пятнами горчицы на страницах рукописи побудило меня напиться».
«Что еще было написано в письме?» – спросила жена агента. Рассказ захватывал ее все больше и больше, и она подалась вперед, вытянув голову над своим солидным брюшком и напомнив жене писателя Снупи, который стоит у своей конуры, изображая хищную птицу.
«Только две строчки о рассказе на этот раз. Все письмо посвящено форниту… и мне. Болонская колбаса – это была действительно прекрасная идея. Рэкну она очень понравилась, и благодаря…» «Рэкну?» – спросил писатель.
«Так звали его форнита», – пояснил редактор. «Рэкн. И благодаря болонской колбасе Рэкн помог ему переделать рассказ. На остальных страницах был сплошной параноидальный бред. Вам в жизни не приходилось читать ничего подобного».
«Рэг и Рэкн… брак, составленный на небесах», – сказала жена писателя и нервно хихикнула.
«О, нет, совсем нет», – возразил редактор. «У них были чисто деловые отношения. И кроме того Рэкн был мужского пола».
«Ну что ж, расскажите нам о письме». «Это одно из немногих писем, которые я не помню наизусть. Тем лучше для вас. Даже ненормальность может надоесть после некоторого времени. Почтальон работает на ЦРУ. Мальчик, продающий газеты, – на ФБР. Рэг заметил револьвер с глушителем у него в сумке среди газет. Соседи были шпионами. У них в фургоне была установлена аппаратура для слежки. Он уже не может ходить в магазин на углу за продуктами, потому что его хозяин – андроид. Он написал, что подозревал об этом и раньше, но теперь он абсолютно уверен. Он заметил проводки под кожей у него на лысине. И уровень радиации у него дома возрос: по ночам он видит в комнатах тусклое, зеленоватое свечение».
«Кончалось его письмо так: „Я надеюсь, вы ответите мне и расскажете о том, как у вас (и у вашего форнита) складывается ситуация с врагами. Хенри, мне кажется, наша встреча не может быть совпадением. Я назвал бы ее спасательным кругом, брошенным рукой (Бога? Провидения? Судьбы? Вставьте ваш собственный термин) в последний момент“.
«Трудно в одиночестве так долго выносить натиск тысяч врагов. И наконец, я узнаю, что я не один… не будет ли слишком сказать, что общность нашего опыта стоит на пути между мной и полным уничтожением? По моему, нет. Я должен знать: преследуют ли враги вашего форнита так же, как они преследуют Рэкна? Если да, то как вы с ними справляетесь? Если нет, то как вы думаете, почему? Повторяю: я должен это знать».
«Под письмом стоял уже знакомый значок, а еще ниже был постскриптум.
Одно предложение. Но с почти летальным исходом. В постскриптуме было написано: «Иногда я задумываюсь о моей жене».
«Я перечитал письмо три раза. За это время я выпил бутылку „Черного Бархата“. Я начал прикидывать, как ответить на письмо. Было очевидно, что это – крик утопающего о помощи. Рассказ помогал ему более или менее держать себя в руках, но он был уже дописан. Сейчас я должен был помочь ему удержаться. Что было совершенно закономерно, раз уж я вляпался во все это».
«Я ходил по дому, по всем опустевшим комнатам. И вынимал все электроприборы из розеток. Напоминаю, я был пьян, а в таком состоянии внушаемость неизмеримо повышается. Вот почему редактора и адвокаты выпивают за ланчем три коктейля, прежде чем начать деловые переговоры». Агент разразился неприятным смехом, но настроение оставалось скованным и чувствовалась какая то напряженность.
«И помните о том, что Рэг Торп был великим писателем. Он был абсолютно уверен в том, что говорит. ФБР. ЦРУ. Они. Враги. У некоторых писателей есть очень редкий дар охлаждать свою прозу тем сильнее, чем более страстно они относятся к ее содержанию. У Стейнбека, у Хемингуэя и у Рэга Торпа был этот дар. Когда вы попадали в его мир, все вокруг выглядело очень логично. Как только вы принимали исходную предпосылку о существовании форнита, вам было очень легко поверить, что у торгующего газетами мальчика действительно лежит в сумке револьвер тридцать восьмого калибра с глушителем. Что соседи студенты с фургоном действительно могут оказаться агентами КГБ с капсулами яда в коренных зубах и с секретным заданием убить Рэкна».
«Конечно, я не верил в исходную предпосылку. Но рассуждать логически было так трудно. И я вынимал вилки из розеток. Сначала цветной телевизор, так как все знают, что он действительно является источником радиации. В „Логане“ мы напечатали статью ученого с безупречной репутацией, в которой он утверждал, что радиация, исходящая от домашнего телевизора, вторгалась в биотоки мозга достаточно сильно, чтобы исказить их незначительно, но постоянно. Он утверждал, что с этим связан упадок успеваемости в начальной школе. Что ж, в конце концов, именно маленькие дети сидят ближе всего к телевизору».
«Так что я выключил телевизор, и это действительно прояснило мои мысли. Мне стало настолько лучше, что я отключил радио, тостер, стиральную машину, сушильный шкаф. Потом я вспомнил про микроволновую печь и отключил и ее. Я действительно почувствовал облегчение, когда выдернул чертовы зубья этой штуковины. Это была одна из старых моделей, размером чуть ли не с целый дом, и, возможно, она действительно была опасна. Надо будет на днях защититься от них понадежнее».
«Мне пришло в голову, как много вещей в обычном, среднем доме вставляются в сеть. Я представил себе омерзительного электрического осьминога, щупальца которого, сделанные из кабелей, протянулись по всем стенам и соединяются с проводами на улице, а те в свою очередь ведут к электростанциям, которыми управляет правительство».
«Пока я делал все эти вещи, в моем сознании происходило любопытное раздвоение», – продолжал редактор, прервавшись, чтобы сделать глоток из своего бокала. «В сущности, я подчинился суеверному импульсу. Существует множество людей, которые никогда не пройдут под приставной лестницей и не откроют зонтик в комнате. Есть баскетбольные игроки, которые крестятся перед выполнением штрафных бросков, и бейсбольные игроки, которые меняют носки после травмы. Наше рациональное сознание сопровождается плохим стерео аккомпаниментом нашего иррационального бессознательного. Поставленный перед необходимостью определить, что же такое „иррациональное бессознательное“, я скажу, что это небольшая, обитая войлоком комнатка, в которой стоит один только небольшой карточный столик, на котором лежит одна только вещь – револьвер, заряженный блуждающими пулями».
«Когда вы сворачиваете, чтобы обойти приставную лестницу или выходите из дома под дождь со сложенным зонтиком, одна часть вашего целостного „я“ отслаивается, заходит в эту комнатку и берет пистолет со стола. Вы можете поймать себя на двух противоречивых мыслях: пройти под лестницей неопасно и обойти лестницу также неопасно. Но как только лестница позади, или как только зонтик раскрыт, ваше „я“ вновь соединяется в единое целое».
«Это очень интересно», – сказал писатель. «Не могли бы вы объяснить мне, когда же иррациональная часть нашего „я“ перестает дурачиться с револьвером и по настоящему спускает курок?»
«Когда человек начинает писать письма в газету, требуя, чтобы все приставные лестницы были уничтожены, так как ходить под ними опасно».
Раздался смех.
«Раз уж до этого дошло, мы должны расставить все по своим местам. Иррациональное „я“ спускает курок немного позже, когда человек начинает носиться по городу, сшибая лестницы и, возможно, наносить увечья людям, которые на них работают. Если человек обходит приставные лестницы, вместо того, чтобы пройти под ними, то это еще ни о чем не говорит. Нельзя считать сумасшедшим и человека, который пишет письма в газету, в которыхзаявляет, что город Нью Йорк разрушен из за того, что все, кому не лень, неосмотрительно шляются под приставными лестницами. Но сбивать на землю лестницы – это уже сумасшествие».
«Потому что это делается открыто», – пробормотал писатель.
«Вы знаете, что то в этом есть, Хенри», – сказал агент. «Как то я узнал, что нельзя зажигать три сигареты одной спичкой. Не знаю даже откуда. Затем я узнал, что это пошло из окопов Первой мировой войны. Немецкие снайперы словно поджидали того момента, когда англичане начнут прикуривать от одной спички. После первой сигареты вы слышали звук выстрела. После второй вы чувствовали, как снаряд проносится мимо. А после третей вам сносило голову. Но знание об этом ничуть не изменило меня. Я так и не могу зажечь три сигареты от одной спички. Одна часть моего „я“ говорит мне, что я могу зажечь хоть двадцать сигарет от одной спички. Но другая часть – тот самый зловещий голос, своего рода Бори Карлофф внутри нас – говорит при этом: „Попробуй только сделай так, и тогда…“
«Но ведь сумасшествие и суеверие – это не одно и то же?» – робко спросила жена писателя.
«Вы полагаете?» – сказал редактор. «Жанна д'Арк слышала голоса с неба. Некоторые люди думают, что ими владеют демоны. Другие видят злых духов… или чертей… или форнитов. Те слова, которыми мы описываем безумие, подразумевают существование суеверия в той или иной форме. Мания… ненормальность… иррациональность… лунатизм… безумие. Для сумасшедшего реальность искажена. Целостное „я“ восстанавливается, но обнаруживает себя в той самой маленькой комнатке с револьвером».
«Но в тот момент рациональная часть моего „я“ была все еще со мной. Кровоточащая, покрытая синяками и сильно испуганная, но все еще на своем месте. Она говорила: „Все в порядке. Слава Богу, завтра, когда ты протрезвеешь, ты сможешь вставить все вилки обратно в розетки. Играй в свои игры, если тебе так хочется. Но не больше. Не заходи слишком далеко“. „Рациональный голос моего „я“ был испуган не зря. В нашей душе есть что то такое, что непреодолимо влечет нас к безумию. Каждый, кто смотрит вниз с края крыши высокого здания, чувствует хотя бы слабое болезненное желание спрыгнуть вниз. И каждый, кто хотя бы один раз приставлял заряженный револьвер к виску…“
«Ой, не надо», – воскликнула жена писателя. «Пожалуйста, не надо». «Хорошо», – сказал редактор. «Я просто хочу сказать, что даже очень благополучный человек всегда имеет безумие у себя под боком. Я абсолютно уверен в этом. Рациональность вшита в наш мозг на живую нитку». «Отсоединив все приборы, я отправился в кабинет, написал Рэгу Торпу письмо, запечатал его в конверт, наклеил марки, вышел с ним на улицу и отправил его. Я не помню, как я совершал все эти операции. Я был слишком пьян. Но я сделал вывод, что я все таки совершил их, так как утром я обнаружил рядом с машинкой копирку, марки и коробку с конвертами. Письмо было достойно того состояния, в котором я его написал. Оно сводилось к тому, что врагов привлекают не только форниты, но и электричество. Избавьтесь от электричества, и вы избавитесь от врагов. „Чертово электричество может управлять нашими мыслями, Рэг. Контроль над биотоками мозга. Есть ли у твоей жены миксер?“
«Похоже, вы начали писать письма в газету», – сказал писатель.
«Да. Я написал это письмо в пятницу вечером. В субботу утром я проснулся в одиннадцать часов и лишь смутно помнил, что я натворил прошлым вечером. Жесточайшие уколы стыда, когда я подключал все приборы. Еще более жестокие уколы стыда – и страха – когда я прочел копию своего письма Рэгу. Я перерыл весь дом в поисках оригинала, изо всех сил надеясь, что не отправил его. Но я отправил его. Весь день я обдумывал свое решение бросить пить. Я был уверен, что брошу».
«В следующую среду пришло письмо от Рэга. Одна страничка от руки. Знакомые значки испещряли страницу. В середине было написано: „Ты был прав. Спасибо, спасибо, спасибо. Рэг. Ты был прав. Теперь все в порядке. Рэг. Огромное спасибо. Рэг. Форнит чувствует себя хорошо. Рэг. Спасибо. Рэг“. „О Боже мой“, – сказала жена писателя. „Держу пари, его жена была в бешенстве“, – сказала жена агента.
«Она не была в бешенстве. Потому что это сработало». «Сработало?» – переспросил агент. «Он получил мое письмо в понедельник с утренней почтой. В понедельник днем он пошел в контору энергетической подстанции и попросил отключить ему электроэнергию. Джейн Торп, разумеется, билась в истерике. У нее была электрическая плита, у нее действительно был миксер, швейная машина, комбайн для мытья и сушки посуды… короче, вы понимаете. К вечеру понедельника, я уверен, она готова была оторвать мне голову».
«Но поведение Рэга убедило ее в том, что я был настоящим волшебником, а не таким же сумасшедшим, как ее муж. Он усадил ее в гостиной и поговорил с ней абсолютно разумно. Он сказал, что знает, что его поведение может показаться странным. Он знал, что она будет обеспокоена. Он сказал ей, что чувствует себя значительно лучше, когда электроэнергия отключена и что он поможет ей преодолеть все трудности, этим вызванные. А потом предложил зайти поболтать к соседям».
«Уж не к агентам ли КГБ с целым фургоном радия?» – спросил писатель. «Именно. Джейн была абсолютно сражена. Она согласилась пойти с ним, но, как она потом призналась мне, готовила себя к какой нибудь отвратительной сцене. Обвинения, угрозы, истерия. Она собралась уже бросить Рэга, если ему не станет лучше. Она сказала мне по телефону в тот вечер, что дала себе обещание: отключение электричества – это предпоследняя капля в чаше ее терпения. После последней капли она уедет в Нью Йорк. Она начинала бояться. Его умопомешательство зашло так далеко, что его почти невозможно было выносить дальше. Она любила его, но даже для нее это было уже слишком. Она сказала себе, что бросит ухаживать за ним, если он скажет хоть одно странное слово соседям студентам. Позже я обнаружил, что она к тому времени уже наводила справки в Небраске по поводу заключения Рэга в сумасшедший дом».
«Бедная женщина», – тихо сказала жена писателя. «Но вечер вышел потрясающе успешным», – сказал редактор. «Рэг употребил все свое обаяние, и, по словам Джейн, он действительно был очень обаятельным. Она не видела его таким года три. Скрытность и мрачность исчезли. Не было больше нервных подергиваний. Он больше не подскакивал невольно и не оборачивался в ужасе, когда кто нибудь открывал дверь. Он пил пиво и беседовал о последних новостях, которые обычно обсуждались в те мрачные, тусклые дни, – о войне, о том, найдутся ли добровольцы, о волнениях в городах и тому подобном». «Всплыл тот факт, что он является автором „Антиподов“. Все были поражены. Трое или четверо из них читали этот роман, и, держу пари, остальные не стали задерживаться по пути в библиотеку».
Писатель засмеялся и кивнул. Ему подобные ситуации были хорошо знакомы.
«Итак», – сказал редактор. «Мы ненадолго оставим Рэга Торпа с его женой, без электроэнергии, но счастливее, чем когда бы то ни было за долгое, долгое время…»
«Хорошо, что он не пользовался электрической машинкой», – вставил агент.
«… и вернемся к Редактору. Прошло две недели. Лето кончалось. Редактор, разумеется, не раз нарушил данное себе обещание не пить, но все таки ему удавалось сохранять вполне приличный вид. Дни шли своим чередом. На мысе Кеннеди готовились к запуску человека на Луну. На стендах в магазинах был выставлен новый номер „Логана“ с Джоном Линдсеем на обложке, и как всегда его почти никто не покупал. Я заполнил бланк договора на рассказ „Баллада о блуждающей пуле“, автор – Рэг Торп, право на первую публикацию в периодической печати, предполагаемая публикация – январь 1970 года, предполагаемая сумма – восемьсот долларов (в то время это была стандартная цена за ведущий рассказ номера)«.
«Меня вызвал мой начальник, Джим Дохеган. Не мог ли бы я зайти к нему? Я рысью вбежал в его кабинет в десять часов утра, в своей наилучшей форме. И только потом я вспомнил, что у Джейни Моррисон, его секретарши, был абсолютно похоронный вид».
«Я сел и спросил у Джима, чем я ему могу быть полезен, или он – мне? Не могу отрицать, что имя Рэга Торпа мелькнуло у меня в голове. Хороший рассказ был большой удачей для „Логана“, и я ожидал услышать несколько поздравлений на этот счет. Так что вы можете себе представить, как ошарашен я был, когда он пододвинул ко мне два заполненных договора. На рассказ Торпа и новеллу Джона Апдайка, которую мы планировали сделать ведущим материалом февральского номера. На обоих договорах стоял штамп „Не утверждаю“.
«Я посмотрел на отвергнутые договоры. Я посмотрел на Джимми. Я никак не мог собраться, чтобы понять, что все это значит. Голова не работала. Я посмотрел вокруг и увидел раскаленную электрическую плитку. Джейни приносила ее в кабинет каждое утро и включала ее в сеть, чтобы у шефа всегда был свежий кофе, когда он захочет. Три года или больше вся редакция упражнялась в остроумии по поводу этой плитки. Одна мысль вертелась в моей голове: если эту штуку выключить из сети, я смогу все обдумать. Я знаю, если выключить ее из сети, я смогу во всем разобраться». Я спросил: «В чем дело, Джим?»
«Мне очень жаль, что именно мне приходится сообщать тебе об этом, Хенри», – сказал он. Но «Логан» перестает печатать художественную литературу с января».
Редактор сделал паузу, чтобы снова закурить. Он нашарил свой портсигар, но он оказался пустым. «У кого нибудь не найдется сигареты?» Жена писателя протянула ему пачку «Салема». «Спасибо, Мэг».
Он закурил, погасил спичку и глубоко затянулся. Огонек заалел в темноте.
«Я уверен, что Джим счел меня сумасшедшим», – сказал он. «Я спросил, не возражает ли он, и, не дожидаясь ответа, наклонился вперед и выдернул вилку из розетки».
«Он широко раскрыл рот от удивления и спросил: „Какого дьявола, Хенри?“
«Мне трудно сосредоточиться, когда в сеть включены электроприборы», – ответил я. «Нарушает биотоки мозга». И это, похоже, действительно было так, потому что с отключенной плиткой я смог гораздо более ясно представить себе ситуацию. «Означает ли это, что я уволен?» – спросил я его.
«Не знаю», – сказал он. «Это решают Сэм и правление. Я действительно не знаю, Хенри».
«Я мог бы многое ему сказать. Я думаю, Джимми ожидал, что я буду умолять оставить меня на работе. Знаете ли вы выражение „оказаться с голой жопой на морозе“? Так вот, я боюсь, что вы никогда по настоящему не поймете его значения, до тех пор пока не окажетесь главой неожиданно исчезнувшего отдела».
«Но я не стал его просить сохранить мне работу и не стал беспокоиться о судьбе литературного отдела „Логана“. Я беспокоился о рассказе Рэга Торпа. Я сказал, что мы могли бы напечатать его под занавес в декабрьском номере.
Джимми ответил: «Это невозможно, Хенри. Декабрьский номер забит до отказа. Ты прекрасно об этом знаешь. А ведь мы говорим о десяти тысячах слов». «Девяти тысячах восьмистах», – уточнил я. «Забудь об этом, Хенри», – сказал он. «Но мы можем выкинуть искусство», – сказал я. «Послушай, Джимми. Это великий рассказ. Возможно лучший из наших рассказов за последние пять лет».
«Я прочел его», – сказал Джим. «Я знаю, Хенри, что это великий рассказ. Но мы просто не можем себе это позволить. Ни в декабре. Ни на Рождество. Ради Бога, мы ведь не можем положить читателям под рождественскую елку рассказ о том, как герой убивает свою жену и ребенка.
Ты, по моему, просто…» Он запнулся. Но я заметил, как он посмотрел на плитку. С таким же успехом он мог произнести это и вслух, верно?»
Писатель медленно кивнул, не сводя глаз с той черной тени, в которую превратилось лицо редактора.
«У меня начала болеть голова. Сначала совсем несильно. Снова стало трудно собраться с мыслями. Я вспомнил, что у Джейни Моррисон на столе была электрическая точилка для карандашей. И все эти лампы дневного света в кабинете Джима. Электрообогреватели. Торговые автоматы внизу в холле. Все это чертово здание было пропитано электричеством. Удивительно, как кто то вообще мог в нем работать. Именно в тот момент, мне кажется, мной начала овладевать навязчивая идея. Мысль о том, что „Логан“ потерпит крах, потому что никто не способен трезво мыслить. А никто не мог трезво мыслить, потому что все мы набились битком в высотное здание, которое функционирует с помощью электричества. Наши биотоки пребывают в полном беспорядке. Я помню, как я подумал о том, что если бы доктора сняли с кого нибудь электроэнцефалограмму, график получился бы очень странным. С высокими, острыми альфапиками, которые свидетельствуют о злокачественной опухоли в мозгу».
«Из за этих мыслей голова начала болеть еще сильнее. Но я сделал еще одну попытку. Я спросил его, не попросит ли он Сэма Вадара, главного редактора, позволить напечатать рассказ в январском номере. Быть может, в качестве прощального материала литературного отдела. Как последний рассказ на страницах „Логана“.

 
< Пред.   След. >

Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.