Подпишись на RSS! Добавь в свой ридер!

Понравились рассказы?
 
Баллада о блуждающей пуле Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   

«Джимми вертел в пальцах карандаш и кивал. Он сказал: „Я попробую, но ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет. У нас есть рассказ писателя – автора одного романа и рассказ Джона Апдайка, который не хуже… а, может, и лучше… и кроме того…“ „Рассказ Апдайка не лучше!“ – сказал я. „Господи, Хенри, ну зачем же так кричать…“ „Я не кричу!“ – закричал я. „Он посмотрел на меня долгим взглядом. К тому моменту голова моя раскалывалась. Я слышал, как зудят лампы дневного света. Словно стая мух, попавших в бутылку. Это был абсолютно омерзительный звук. И мне показалось, что я слышу, как заработала электрическая точилка Джейни. „Это они нарочно“, – решил я. «Они хотят запутать меня. Они знают, что я не могу сосредоточиться, когда вся эта дрянь работает, и поэтому… и поэтому…“
«Джим говорил что то про то, что он выступит на следующем заседании редакции и предложит, чтобы мне разрешили опубликовать все рассказы, с авторами которых я уже имел устную договоренность… хотя, конечно…» Я встал, пересек комнату и выключил свет. «Для чего ты это сделал?» – спросил Джимми. «Ты знаешь, для чего», – ответил я. «Так что убирайся отсюда, Джимми, а то от тебя ничего не останется».
Он поднялся и подошел ко мне. «Мне кажется, оставшуюся часть дня тебе стоит отдохнуть, Хенри», – сказал он. «Иди домой. Отдохни. Я понимаю: ты перенапрягся в последнее время. Я хочу, чтобы ты знал, что я изо всех сил постараюсь все это уладить. Я так же сильно желаю этого, как и ты… по крайней мере, почти так же. А сейчас тебе надо пойти домой, расслабиться и посмотреть телевизор».
«Телевизор», – повторил я и рассмеялся. Это было самым смешным из всего, что я когда либо слышал. «Джимми», – сказал я. «Я хочу, чтобы ты еще кое что передал от меня Сэму Вадару». «О чем ты, Хенри?»
«Скажи ему, что ему нужен форнит. Для всего этого предприятия. Да нет, тут, пожалуй, одним не обойдешься. Тут нужна целая дюжина форнитов». «Форнит», – сказал он, кивая. «Хорошо, Хенри, я обязательно скажу ему об этом».
«Голова моя так болела, что я едва мог замечать, что происходит вокруг меня. Где то в дальнем уголке сознания, я уже думал о том, как я скажу Рэгу и как Рэг примет это».
«Я и сам мог бы заполнить договор о покупке, если б знал, кому отослать его», – сказал я. «Может быть, Рэг что нибудь придумает. Дюжина форнитов. Чтобы они засыпали форнусом все вокруг. Надо вырубить всю эту гадость, говорю тебе». Я расхаживал по его кабинету, и Джимми уставился на меня с открытым ртом. «Отключить всю электроэнергию, Джимми, скажи им это. Скажи это Сэму. Ни одна живая душа не сможет думать, когда биотоки ее мозга нарушает электричество, разве я не прав?»
«Ты прав, Хенри. На все сто процентов. А сейчас ты пойдешь домой и отдохнешь, хорошо? Вздремни немного».
«И кстати о форнитах. Им очень не нравится, когда всякая дрянь нарушает биотоки мозга. Радий, электричество и тому подобное. Кормите их болонской копченой колбасой. Пирожными. Арахисовым маслом. У нас найдутся на это средства?» Перед глазами у меня повисло темное облако боли. В глазах у меня двоилось. Внезапно мне понадобилось выпить. Раз не было форнуса, а рациональная часть моего «я» утверждала, что его не существует вообще, то оставалась только одна вещь на свете, которая помогла бы мне прийти в себя – алкоголь». «Ну разумеется, мы изыщем средства», – сказал он. «Ты ведь не веришь во все это, Джимми?» – спросил я.
«Конечно, верю. Все в порядке. Тебе просто нужно пойти домой и немного отдохнуть».
«Ты не веришь в это сейчас», – сказал я, – «но, может быть, ты поверишь в это, когда эта штука обанкротится. Скажи мне ради Бога, как ты можешь принимать правильные решения, если ты находишься меньше, чем в пятнадцати ярдах от автоматов с кока колой, автоматов с конфетами, автоматов с сэндвичами?» И тогда мне пришла в голову действительно ужасная мысль. «А микроволновая печь?» – закричал я ему в лицо. «У них же должна быть микроволновая печь, в которой они готовят сэндвичи!»
«Он начал что то говорить, но я даже не прислушался. Я выбежал из кабинета. Все дело было в этой микроволновой печи. Надо было убраться подальше от нее как можно скорее. От нее то у меня и болела голова. Я помню, в приемной я увидел Джейни, Кейт Янгер из рекламного отдела и Мерт Стронг. Все они уставились на меня. Должно быть, они слышали, как я кричал».
«Мой кабинет был на втором этаже как раз под кабинетом Джимми. Я побежал по лестнице. Как только я вошел в кабинет, я немедленно выключил свет и схватил портфель. На лифте я спустился в вестибюль, но пока я спускался, я поставил портфель между ног и заткнул уши пальцами. Я также помню, как три или четыре моих попутчика посмотрели на меня довольно странно». Редактор холодно усмехнулся. «Они испугались. Если бы вы оказались в маленькой движущейся коробочке с очевидным сумасшедшим, вы бы тоже испугались». «Да уж, это немного слишком», – сказала жена агента. «Пока еще нет. Безумие должно с чего то начинаться. Если эта история и рассказывает о чем то, если вообще события чьей нибудь жизни могут о чем нибудь рассказать, то этим что то является зарождение безумия. Безумие должно с чего то начинаться и куда то приводить. Совсем как дорога. Или пуля, вылетающая из ствола Я находился еще очень далеко от Рэга Торпа, но я приближался к нему стремительно. Это факт».
«Мне надо было куда то пойти, и я отправился „Четыре Отца“, бар на сорок девятой авеню. Я помню, что выбрал именно этот бар, потому что там не было автоматического проигрывателя и цветного телевизора и горело не так много ламп. Помню, как я заказал себе первый бокал. Потом я уже ничего не помню до того момента, как я проснулся на следующее утро у себя дома. На полу была засохшая рвота, а в простыне сигаретой была прожжена большая дыра. В ступоре я чуть было не умер одним из двух довольно омерзительных способов: я чуть не захлебнулся в собственной блевотине и чуть не сгорел. Впрочем, едва ли я что нибудь почувствовал бы». «Бог мой», – сказал агент почти уважительно. «Я вырубился», – сказал редактор. «Впервые в своей жизни я по настоящему вырубился. Такие состояния – всегда признак конца, и они обычно не повторяются много раз. Так или иначе, но никогда они не бывают очень часто. Но любой алкоголик скажет вам, что вырубиться и потерять сознание – это абсолютно разные вещи. Было бы куда спокойнее, если бы это было не так. Но нет, когда алкоголик вырубается, он продолжает действовать. Вырубившийся алкоголик похож на энергичного маленького дьяволенка. Нечто вроде злого форнита. Он начинает звонить своей бывшей жене и оскорблять ее по телефону или выезжает на тротуар, по которому идет стайка детей. Он уходит с работы, грабит магазин, дарит свое обручальное кольцо. Энергичный маленький дьяволенок».
«Что же касается меня, то я, по всей видимости, пришел домой и написал письмо. Письмо не было адресовано Рэгу. Оно было адресовано мне. И писал его не я – по крайней мере, судя по самому письму». «Так кто же написал?» – спросила жена писателя. «Беллис». «Кто такой Беллис?»
«Его форнит», – произнес писатель почти рассеянно. Глаза его были устремлены куда то очень далеко.
«Да, это так», – сказал редактор, абсолютно не выглядя удивленным. Он снова воспроизвел для них письмо в мягком вечернем воздухе, отмечая жестами наиболее важные места.
«Привет от Беллиса. Я сочувствую твоим трудностям, мой друг, но хочу тебе с самого начала сказать, что трудности есть не у тебя одного. Так что мне приходится нелегко. Я могу доверху засыпать форнусом твою колымагу, но поворачивать ключ зажигания все равно придется тебе. Для этого Бог и создал людей. Так что я сочувствую тебе, но сочувствие – это все, что я могу тебе предложить».
«Я вижу, ты беспокоишься о Рэге Торпе. Я беспокоюсь не о нем, а моем брате, Рэкне. Торп беспокоится о том, что случится с ним, когда Рэкн уйдет от него, но это потому, что он эгоистичен. С писателями всегда бывает трудно из за их эгоизма. Он никогда не думает о том, что будет с Рэкном, если сам Торп оставит его. Или свихнется, как пьяный барсук. По видимому, это никогда не приходило ему в голову. Но к счастью, все наши досадные трудности преодолеваются с помощью одного краткодействующего средства. И я напрягаю руки и свое крошечное тельце, чтобы предоставить тебе его, мой пьяный друг. Ты спросишь меня, существуют ли какие нибудь долгодействующие средства. Я уверяю тебя, таких средств нет. Все раны смертельны. Примирись с неизбежным. Иногда веревка провисает, но она никогда не рвется. Итак. Благослови минуту передышки и не теряй времени в напрасных сожалениях. Благодарное сердце помнит о том, что в конце концов мы прорвемся».
«Ты должен заплатить ему за рассказ из своих денег. Но не посылай ему свой личный чек. У Торпа большие и, возможно, даже опасные проблемы с душевным здоровьем, но это не говорит о глупости». Редактор прервался и сказал по буквам: г л у п о с т и. Затем он продолжил: «После того, как ты пошлешь чек лично ему, он выздоровеет за десять секунд».
«Сними восемьсот с лишним долларов со своего личного счета и открой новый счет на имя „Арвин Паблишинг Инкорпорейтед“. Спроси их, поняли ли они, что твой чек должен выглядеть по деловому, никаких милых собачек или видов на каньон. Найди человека, которому ты можешь доверять, и оформи на него доверенность на пользование счетом. Когда тебе выдадут чековую книжку, выпиши один чек на восемьсот долларов, и пусть его подпишет твой доверенный. Отошли чек Рэгу Торпу. Это прикроет ненадолго твою задницу». «Пока». Письмо было подписано «Беллис». Не от руки. На машинке».
«Ну и ну», – снова произнес писатель. «Когда я поднялся, первой вещью, на которую я обратил внимание, была моя пишущая машинка. Она выглядела скорее как призрак пишущей машинки из дешевого фильма ужасов. Еще вчера она была обычным черным конторским „Ундервудом“. Когда я поднялся – с головой, которая была размером с Северную Дакоту – она была вымазана в сером клейком веществе. Последние фразы письма почти не читались. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что мой „Ундервуд“ едва ли когда нибудь оправится от пережитого. Я попробовал на вкус вещество и отправился на кухню. На столе стояла вскрытая банка с сиропом, из которой торчала ложка. Повсюду между кухней и моей берлогой, которая служила мне в то время рабочим местом, был разлит сироп».
«Кормили форнита», – сказал писатель. «Беллис был сладкоежкой. Во всяком случае, вам так казалось».
«Да. Но даже будучи таким больным и измотанным, я прекрасно знал, кем был мой форнит». Он растопырил пальцы рук.
«Во первых, Беллис – это была девичья фамилия моей матери». «Во вторых, эта фраза – „свихнется, как пьяный барсук“. Это было наше с братом жаргонное выражение, когда мы были детьми».
«И в третьих, самое неприятное. Эта идиотская ошибка в слове „глупость“. Почему то я всегда ее совершал. Я знал одного потрясающе образованного литератора, который слово „мышь“ всегда писал без мягкого знака, независимо от того, сколько раз корректоры исправляли ему эту ошибку. Для этого парня, получившего докторскую степень в Принстоне, слово „ужасный“ всегда выглядело как „ужасный“.
Жена писателя внезапно рассмеялась. Смех ее был одновременно растерянным и радостным. «Странно, я тоже иногда делаю эту ошибку».
«Я хочу только сказать, что ошибки человека – это его литературные отпечатки пальцев. Спросите любого редактора, который несколько раз имел дело с рукописями одного и того же писателя».
«Беллис был мной, и я был Беллисом». Тем не менее его совет оказался чертовски хорошим. Я даже подумал, что это великий совет. Но за всем этим скрывается что то еще – подсознание оставляет отпечатки пальцев, но там прячется и какой то незнакомец. Странный парень, который знает много такого, о чем я никогда не подозревал. Я, например, никогда не слышал выражения «оформить доверенность на пользование счетом», во всяком случае, мне так казалось. Но оно было в письме, и позже я узнал, что в банках пользуются именно им».
«Я взял телефонную трубку и собрался набрать номер моего друга. Трудно в это верить, но боль молнией пронзила мою голову. Я подумал о Рэге Торпе и радии и в спешке положил трубку на место. После того как я принял душ, побрился и раз десять посмотрел на себя в зеркало, чтобы удостовериться в том, что моя наружность приближается к тому, как должен выглядеть нормальный человек, я решил пойти и встретиться с другом лично. Но он все таки задал мне очень много вопросов и смотрел на меня очень пристально. Так что, наверное, во мне было еще что то такое, что не могли скрыть ни душ, ни бритье, ни приличная доза Листерина. К счастью, он не работал вместе со мной, и это помогло мне. Вы ведь знаете, как быстро распространяются новости. Кроме того, если бы он был моим коллегой, он знал бы о том, что „Арвин Паблишинг Инкорпорейтед“ финансировала „Логан“ и спросил бы себя о том, какое мошенничество я собираюсь осуществить. Но он не был и не знал. Так что я сказал ему, что это малое издательское предприятие, которое я затеял после того, как „Логан“ решил сократить отдел художественной литературы».
«Он вас спросил о том, почему вы назвали его „Арвин Паблишинг“?» – спросил писатель. «Да». «Что вы ему сказали?»
«Я сказал ему», – произнес редактор, неприветливо улыбнувшись, – что «Арвин – это девичья фамилия моей матери».
После небольшой паузы редактор возобновил свой рассказ. До самого конца его уже почти не прерывали.
«Я начал ждать прихода чековых бланков. Я убивал время, как мог. Берешь стакан, подносишь его к губам, выпиваешь его, а потом наливаешь еще. До тех пор, пока эти манипуляции не утомляют тебя так, что ты просто падаешь головой на стол. Происходили и другие вещи, но только этот процесс меня по настоящему интересовал. Насколько я помню. Я оговариваюсь потому, что был в то время постоянно пьян, и на одну вещь, которую я запомнил, приходится пятьдесят или шестьдесят, которые выветрились из моей памяти». «Я ушел с работы, и уверен, что это вызвало у всех огромный вздох облегчения. У них, потому что им не надо было теперь брать на себя экзистенциальную задачу по увольнению сумасшедшего из несуществующего отдела. У меня, потому что я не мог себе представить, как я снова окажусь перед этим зданием, с его лифтом, лампами дневного света, телефонами и всем этим поджидающим меня электричеством».
«В течение тех трех недель я написал Рэгу Торпу и его жене по паре писем. Я помню, как писал ей, но не ему. Как и письмо от Беллиса, письма Рэгу были написаны мной в состоянии полного помрачения сознания. Но и в таком состоянии я не избавлялся ни от моих старых рабочих привычек, ни от привычных грамматических ошибок. Я никогда не забывал вставить копирку. Когда я просыпался на следующее утро, листы копирки валялись вокруг. Я словно читал письма от незнакомого мне человека».
«Нельзя сказать, что эти письма были безумны. Совсем нет. Они даже были почти… рассудительны».
Он остановился и покачал головой медленно и изнуренно.
«Бедная Джейн Торп. Ей, наверное, казалось, что редактор рассказа ее мужа проделывал очень сложную и человеколюбивую процедуру по излечению ее мужа от его прогрессирующего безумия. Возможно, ей и приходил в голову вопрос о том, надо ли потакать во всем человеку, которого осаждают различные параноидальные фантазии, один раз чуть уже не приведшие к тому, что он набросился на девочку. Но даже если и так, она закрывала глаза на все отрицательные стороны и потакала ему сама. И я никогда ее за это не обвинял. Она не смотрела на него, как на капризного сумасшедшего, которого надо терпеть, пока он не отправится на живодерню. Она любила его. В своем роде Джейн Торп была великой женщиной. И прожив с Рэгом ранний период, а затем период славы и, наконец, период безумия, она вполне была согласна с Беллисом, что надо „благословить минуту передышки и не терять времени на напрасные сожаления“. Разумеется, чем дольше передышка и чем сильнее провисла веревка, тем больнее вам будет, когда ее в конце концов дернут…»
«В тот короткий период времени я получил письма от них обоих. Удивительно солнечные письма. Хотя солнце их было каким то странным, почти предзакатным. Казалось, что… Впрочем, черт с ней, с этой дешевой философией. Если я смогу сформулировать, то скажу вам потом. А пока давайте забудем об этом».
«Он заходил поболтать к соседям каждый вечер. Когда листья начали падать, Рэг Торп им казался уже чем то вроде сошедшего на землю бога.
Когда они не играли в карты, начинались разговоры о литературе, во время которых Рэг мягко подшучивал над ними. Он взял себе щенка из местного приюта для животных и выгуливал его утром и вечером, встречаясь и перекидываясь парой фраз с другими людьми из квартала. Люди, подумавшие было, что Торпы – довольно странная пара, изменили свое мнение о них. Когда Джейн сказала, что без электричества ей стало довольно трудно справляться с домашним хозяйством и она хотела бы нанять служанку, Рэг сразу же согласился. Она была поражена тем, насколько легко и весело он принял известие о служанке. Дело тут было не в деньгах – после «Антиподов» они катались как сыр в масле – дело было в них. Рэг всегда свято верил в то, что они были повсюду. И разве мог для них найтись лучший шпион, чем служанка, которая могла расхаживать по всему дому, заглядывать под кровати и в чуланы, а, возможно, и в ящики письменного стола, если их, конечно, перед этим не запереть, а еще лучше – не забить гвоздями».
«Но он сказал ей, что согласен, что с его стороны было крайне бесчувственным не догадаться об этом самому. И это несмотря на то, – подчеркнула она в своем письме, – что самую тяжелую работу по дому, например, ручную стирку, он выполнял сам. Он попросил только об одном: чтобы ей не разрешали входить в его кабинет».
«А самым лучшим и наиболее обнадеживающим с точки зрения Джейн было то, что он вернулся к работе, на этот раз над новым романом. Она прочитала первые три главы, и они показались ей великолепными. По ее словам, все это началось с того момента, как я принял „Балладу о блуждающей пуле“ для публикации в „Логане“. До того момента он был в безнадежно плохом состоянии. И она благословляла меня за то, что я сделал».
«Я абсолютно уверен, что она была искренней, но все же в ее благодарности не было особой теплоты, и солнечность ее письма местами замутнялась. Вот я и опять заговорил об этом: свет, который пронизывал ее письмо, чем то напоминал лучи солнца в тот день, когда оно пробивается через тяжелые дождевые облака, предвещающиебурю».
«При всех этих хороших новостях – друзьях, собаке, служанке и новом романе – она тем не менее была слишком проницательна, чтобы поверить в его окончательное выздоровление… по крайней мере, мне так казалось из моего тумана. У Рэга оставались признаки психоза. Психоз чем то похож на рак легких: ни одна из этих болезней не может пройти сама собой, хотя и у сдвинувшихся и у раковых больных могут быть периоды временного облегчения».
«Могу я попросить у вас еще одну сигарету, дорогая?» Жена писателя протянула ему одну штуку. «В конце концов», – продолжил он, доставая свой «Ронсон», – «знаки его болезни были повсюду. Ни телефона, ни электричества. Он кормил свою пишущую машинку так же регулярно, как и своего щенка. Соседи студенты считали его гением, но они не видели, как по утрам он надевает резиновые перчатки от радиации, чтобы принести свежую газету. Они не слышали, как он стонет во сне, и им не надо было успокаивать его, когда он, крича, просыпался от кошмаров, которые не мог потом вспомнить».
«Вы, моя милая», – повернулся редактор к жене писателя, – «удивлялись, почему она была так привязана к нему. Но вы ведь не все сказали, что было у вас на уме. Не так ли?» Она кивнула.
«Да. И я не собираюсь перечислять вам все причины. Когда рассказываешь правдивые истории, надо просто перечислить все происшедшие события, и пусть люди сами беспокоятся о том, почему они произошли. В общем, никто никогда не знает причину тех или иных событий… а в особенности те люди, которые утверждают, что она им известна».
«Но все таки в представлении Джейн Торп дело значительно поправилось. Она переговорила с негритянкой среднего возраста о работе по уборке дома и заставила себя рассказать ей о странностях мужа настолько откровенно, насколько она могла. Женщина – ее звали Гертруда Рулин – рассмеялась и сказала, что ей приходилось работать на людей, которые вели себя куда страннее. Первую неделю работы Рулин в доме Джейн провела почти с тем же самым чувством, с которым она впервые шла вместе с мужем в гости к соседям. Она постоянно ожидала какого нибудь дикого взрыва. Но Рэг очаровал служанку в той же степени, что и своих молодых друзей, поговорив с ней о ее церковной деятельности, о ее муже и о Джимми, ее младшем сыне, рядом с которым, по словам Гертруды, даже Джек потрошитель выглядел бы смирным зубрилой первоклассником. У нее было одиннадцать детей, но между Джимми и следующим ее ребенком был разрыв в девять лет. Ей приходилось с ним трудновато».
«Рэг выглядел неплохо… по крайней мере, если вы смотрели на мир с его точки зрения. Но, разумеется, он был таким же сумасшедшим, как и раньше. Таким же сумасшедшим, как и я. Безумие – это блуждающая пуля, но любой эксперт по баллистике скажет вам о том, что не бывает двух одинаковых пуль. В одном из писем ко мне Рэг написал немного о новом романе, а затем прямо перешел к форнитам. К форнитам вообще и к Рэкну в частности. Он размышлял о том, действительно ли они хотят убить форнита или, что казалось ему более вероятным, взять их в плен живыми и изучить, что они из себя представляют. Он закончил письмо так: „Как мой аппетит, так и мой взгляд на жизнь неизмеримо улучшились со времени начала нашей переписки, Хенри. Я вам очень благодарен. Искренне ваш. Рэг“. И в конце небольшой постскриптум, в котором он небрежно осведомлялся, будет ли его рассказ проиллюстрирован. Это вызвало у меня внезапные угрызения совести, и мне срочно потребовалось выпить».
«Рэг был занят форнитами, а я – электропроводами». «В моем ответном письме я упомянул форнитов лишь походя. Вот когда я действительно стал потакать ему, во всяком случае, в отношении форнитов. Эльф с девичьей фамилией моей матери и мои повторяющиеся грамматические ошибки перестали интересовать меня».
«Что меня начинало интересовать все больше и больше. Так это электричество, радиоволны, микроволновые печи, радиоизлучение небольших приборов, слабая радиация и Бог знает еще что. Я пошел в библиотеку и взял книги по интересующему меня предмету. Я также купил несколько книг. Там было много пугающих вещей, и, разумеется, их то я и искал».
«Я отключил телефон и электроэнергию. Ненадолго это помогло, но однажды, когда я стоял, пошатываясь, в дверях с одной бутылкой „Черного Бархата“ в руке и с другой – в кармане пальто, я увидел маленький красный глазок, уставившийся на меня с потолка. Боже мой, с минуту мне казалось, что сейчас у меня случится сердечный приступ. Сначала я подумал, что это жук… огромный черный жук с одним пылающим глазом».
«У меня был газовый фонарь, и я зажег его. Сразу понял, что это было. Но от этого мне не стало легче. Наоборот, гораздо хуже. Как только я хорошенько рассмотрел эту штуку, я почувствовал пульсирующие взрывы острой боли в голове. На мгновение мне показалось, что глаза мои стали смотреть внутрь и я могу заглянуть в свой собственный мозг и увидеть дымящиеся, чернеющие, умирающие клетки. Это было противопожарное устройство, в 1969 году оно было еще большей технической новинкой, чем даже микроволновая печь».
«Я вылетел из квартиры и понесся вниз по лестнице. Хотя я жил на шестом этаже, к тому времени я перестал пользоваться лифтом. Я забарабанил в дверь к швейцару. Я сказал ему, что хочу, чтобы эту штуку убрали, хочу, чтобы ее убрали совсем, хочу, чтобы ее убрали сегодня же вечером, хочу, чтобы убрали ее в течение часа. Он посмотрел на меня так, как будто я – вы простите мне это выражение – свихнулся, как пьяный барсук, и теперь я его прекрасно понимаю. Противопожарное устройство было установлено для моего же блага, для моей же безопасности. Сейчас они есть повсюду, но тогда это был Большой Шаг Вперед, за который ассоциация жильцов вносила специальную плату».

 
< Пред.   След. >

Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.