Подпишись на RSS! Добавь в свой ридер!

Понравились рассказы?
 
Конец всей этой мерзости Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   

Бобби закончил среднюю школу практически уже в десять лет, но так и не получил степени бакалавра гуманитарных или естественных наук, не говоря уж о большем. И все из за этого огромного мощного компаса у него в голове, который поворачивался то в одну сторону, то в другую в поисках нужного ему полюса.
У него был период, когда он проявлял интерес к физике, и более короткий период интереса к химии.., в конце концов Бобби оказался слишком нетерпеливым и по отношению к математике, чтобы остановиться на одной из этих наук. Он знал, что легко справится с ними, но и химия, и физика – как и все точные науки – наскучили ему.
Когда Бобби исполнилось пятнадцать лет, он увлекся археологией. Прочесал вершины Белых гор вокруг нашего летнего коттеджа в Норт Конуэй, воссоздал историю индейцев, которые жили здесь, на основе наконечников стрел, кремней, даже по структуре древесного угля давно погасших костров в древних пещерах в центральной части Нью Хэмпшира.
Но прошло и это увлечение, и Бобби занялся историей и антропологией. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец и мать с неохотой дали согласие на просьбу Бобби отправиться с экспедицией антропологов из Новой Англии в Южную Америку.
Через пять месяцев он вернулся впервые в жизни загоревшим. Он также подрос на дюйм, похудел на пятнадцать фунтов и стал гораздо сдержаннее. Оставался веселым, но его прежняя детская радость, иногда такая заразительная, иногда утомляющая окружающих, но которую он излучал всегда, теперь пропала. Бобби стал взрослым. И, насколько я припоминаю, впервые заговорил о происходящем в мире.., о том, как все плохо. Это был 2003 год, когда группа «Сыновья Джихада», отколовшаяся от ООП (название этой группы почему то всегда напоминало мне католическую общественную организацию где нибудь на западе Пенсильвании), взорвала нейтронную бомбу в Лондоне. Радиацией было заражено шестьдесят процентов английской столицы, а ее остальная часть превратилась в исключительно вредное для проживания место, особенно для тех, кто собирался иметь детей или рассчитывал прожить дольше пятидесяти лет. В этом же году мы пытались установить блокаду Филиппин, после того как правительство Седеньо пригласило к себе «небольшую группу» китайских советников (примерно пятнадцать тысяч, по данным наших разведывательных спутников). Мы были вынуждены отступить лишь тогда, когда стало совершенно ясно, что: а) китайцы отнюдь не шутили относительно нанесения ракетно ядерного удара из своих ракетных шахт, если мы не откажемся от блокады, и б) американский народ не проявлял ни малейшего желания совершить массовое самоубийство из за каких то Филиппинских островов. И в этом же году некие обезумевшие ублюдки – албанцы, по моему, – сделали попытку рассеять с воздуха вирус СПИДа над Берлином.
Подобные новости наводили уныние на всех, но. Бобби был потрясен больше других.
– Почему люди относятся друг к другу с такой злобой? – спросил он однажды меня.
Мы находились в нашем летнем коттедже в Нью Хэмпшире. Подходил к концу август, и почти все вещи были упакованы в коробки и чемоданы. Коттедж выглядел печальным и покинутым – так бывает всегда, перед тем как мы разъезжаемся и покидаем семейное гнездо. Я уезжал обратно в Нью Йорк, а Бобби – в Уэйко, Техас, – представляете себе?.. Он все лето читал материалы по социологии и геологии – разве придумаешь безумнее комбинацию?
– и хотел провести там несколько экспериментов. Он задал вопрос небрежным тоном, но я заметил, что мать смотрела на него последние две недели, пока мы были все вместе, каким то странным внимательным взглядом. Ни папа, ни я еще не заподозрили это, но мне кажется, что мама поняла: стрелка компаса Бобби наконец перестала поворачиваться из стороны в сторону и уперлась в полюс, который он так долго искал.
– Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Ты хочешь, чтобы я ответил тебе?
– Кому то придется ответить, – заметил он. – И очень скоро, судя по тому, как развиваются события.
– Они развиваются так потому, что так развивались всегда, – пожал я плечами, – а люди относятся друг к другу с такой злобой потому, что такими уж созданы. Если ты хочешь винить кого то, вини Господа Бога!
– Чепуха. Я не верю этому. Даже двойные Х хромо сомы в конце концов оказались чепухой. Только не говори, что всему виной экономические причины, конфликт между богатыми и бедными, потому что это тоже объясняет далеко не все.
– Первородный грех, – ухмыльнулся я. – Мне нравится это объяснение – оно хорошо звучит и под него можно танцевать.
– Ну что ж, – сказал Бобби, – может быть, причина действительно заключается в первородном грехе. Но посредством чего, старший брат? Ты не задавал себе такого вопроса?
– Посредством чего? Не понимаю.
– Мне кажется, все зависит от состава воды, – задумчиво произнес Бобби.
– Состава чего?
– Воды. Что то содержится в воде.
Он посмотрел на меня.
– Или, может быть, чего то в ней не хватает.
На следующее утро Бобби отправился в Уэйко. С тех пор я не видел его, пока он не вошел в мою квартиру, одетый в спортивную майку наизнанку, с двумя стеклянными ящиками.
Это произошло три года спустя.


***

– Как поживаешь, Хауи? – произнес он, входя в комнату и небрежно хлопая меня по спине, словно прошло всего три дня.
– Бобби! – крикнул я, обнял его и крепко прижал к себе. В грудь мне врезалось что то твердое, и я услышал разъяренное жужжание.
– Я тоже рад видеть тебя, – сказал Бобби, – только не наваливайся так сильно. Ты расстраиваешь туземцев. Я тут же сделал шаг назад. Бобби поставил на пол большой бумажный мешок, который нес перед собой, и снял рюкзак, перекинутый через плечо. Затем он осторожно извлек из мешка стеклянные ящики. В одном из них было пчелиное гнездо, в другом – осиное. Пчелы начали уже успокаиваться и продолжали дело, которым занимались раньше, тогда как осы явно проявляли свое неудовольствие происходящим.
– Ну хорошо, Бобби, – сказал я. Посмотрел на него и улыбнулся. Глядя на него, я не мог не улыбаться. – Что ты придумал на этот раз?
Он расстегнул «молнию» на рюкзаке и достал оттуда банку из под майонеза, наполненную до половины прозрачной жидкостью.
– Видишь? – сказал он.
– Да. Похоже на воду или самогон.
– Вообще то в банке и то и другое, если только ты мне поверишь. Это взято из артезианской скважины в Ла Плата, небольшом городке в сорока милях к востоку от Уэйко. До того как я перегнал эту жидкость, чтобы получить вот этот концентрат, у меня было пять галлонов воды. Там у меня настоящий перегонный (аппарат, Хауи, но я не думаю, что правительство будет преследовать меня за это. – Он продолжал усмехаться, и его усмешка стала еще шире. – Здесь нет ничего, кроме воды, но это все таки самый невероятный самогон, когда либо известный человеческой расе.
– Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.
– Не понимаешь, но сейчас все поймешь. Знаешь что, Хауи?
– Что?
– Если наша идиотская человеческая раса сумеет продержаться еще шесть месяцев и за это время не уничтожит себя, я готов поспорить, что она будет существовать вечно.
Он поднял банку из под майонеза, и один его глаз, увеличенный во много раз, с поразительной торжественностью уставился на меня.
– Это величайшее лекарство, – произнес он. – Оно излечивает самую ужасную болезнь, от которой страдает Homo sapiens.
– Лекарство от рака?
– Нет, – покачал головой Бобби. – От войн. Драк в барах. Перестрелок. И прочей мерзости. Где тут у тебя туалет, Хауи? Мне нужно почистить зубы.
Когда Бобби вернулся в комнату, он не только вывернул майку на нужную сторону, но даже причесался. Правда, я наметил, что его метод причесываться ничуть не изменился. Бобби просто совал голову под кран и затем зачесывал волосы назад пальцами вместо расчески.
Он взглянул на два стеклянных ящика и заявил, что и пчелы и осы вернулись в нормальное состояние.
– Нельзя сказать, что осиное гнездо когда либо приближается к тому состоянию, что можно назвать нормальным, Хауи. Осы – общественные насекомые, подобные пчелам и муравьям, но в отличие от пчел, которые почти всегда сохраняют разум, и муравьев, временами страдающих от приступов шизофрении, осы – абсолютные и полномасштабные безумцы. – Он улыбнулся. – В точности как мы, люди. – Он снял крышку с ящика, в котором находилось пчелиное гнездо.
– Знаешь что, Бобби, – сказал я. На моем лице появилась улыбка, но, пожалуй, неестественно широкая. – Закрой свой ящик с пчелами и сначала расскажи мне обо всем, а? Продемонстрируешь свои фокусы потом. Я хочу сказать, что хозяйка дома – настоящая кошечка, милая и добрая, а вот консьержка – огромная баба, курит сигары и весит больше меня фунтов на тридцать. Она…
– Тебе понравится эта картина, – убеждал Бобби, словно не слышал, что я говорил.
Я был знаком с этой привычкой так же хорошо, как и с его методом причесываться десятью пальцами. Он не то что был невежливым, а часто увлекался и не слышал, что происходит вокруг. Попытаться остановить его? Да ни в коем случае! Я был так счастлив, что он вернулся. Думаю, я понимал даже в тот момент, что произойдет нечто ужасное, но, когда я проводил с Бобби больше пяти минут, он прямо таки гипнотизировал меня. Он был словно Люси из знаменитого комикса – с футбольным мячом в руках, обещающий, что уж на этот раз все будет в полном порядке, а я выступал в роли Чарли Брауна, устремляющегося по полю, чтобы пнуть его.
– По правде говоря, ты, наверное, уже видел все это раньше, – продолжал Бобби, – такие фотографии время от времени печатают в журналах – или в документальных фильмах о дикой природе. В этом нет ничего необычного, однако выглядит поистине потрясающе, потому что у людей существует совершенно необоснованное предубеждение относительно пчел.
Самым удивительным было то, что он был прав – я действительно видел все это раньше.
Бобби сунул руку внутрь ящика между пчелиным гнездом и стеклом. Меньше чем через пятнадцать секунд его рука покрылась шевелящейся черно желтой перчаткой. И тут я мгновенно вспомнил: сижу перед телевизором в детской пижаме, прижимаю к груди своего плюшевого медведя примерно за полчаса до того, как лечь спать (и, уж конечно, за несколько лет до рождения Бобби), и наблюдаю со смешанным ужасом, отвращением и увлечением, как новоявленный пчеловод разрешает пчелам залезать на его лицо, полностью покрывая его. Сначала пчелы образуют у него на голове что то вроде капюшона палача, а затем он сметает их, превращая в какую то чудовищную живую бороду.
Бобби вдруг поморщился, затем усмехнулся.
– Одна сейчас ужалила меня, – сказал он. – Пчелы все еще не пришли в себя после поездки. Я ведь сначала попросил местную даму, занимающуюся страховкой, подбросить меня от Ла Платы до Уэйко – она управляет старым самолетом «пайпер каб». Дальше воспользовался какой то местной авиалинией до Нового Орлеана. Сделал не меньше сорока пересадок, но готов поклясться, что окончательно вывела их из себя поездка на такси с Ла Гарбинс. На Второй авеню еще больше ухабов, чем на Бергенштрассе после капитуляции немцев. – Знаешь, Бобби, мне кажется, что тебе все таки лучше убрать руку из этого ящика, – заметил я, все время ожидая, что какие нибудь пчелы вылетят и начнут метаться по комнате. В этом случае мне придется охотиться за ними со свернутым в рулон журналом, убивать их одну за другой, словно они пытаются скрыться из тюрьмы, как в старом кино. Но ни одна из них не пыталась вылететь – пока.
– Успокойся, Хауи. Ты когда нибудь видел, чтобы пчела ужалила цветок? Или хотя бы слышал об этом, а?
– Ты не похож на цветок.
Бобби рассмеялся.
– Черт побери, Хауи, ты думаешь, пчелы знают, как выглядит цветок? Нет, конечно! Они так же не подозревают, как выглядит цветок, как ты или я знаем, как звучит облако. Пчелы просто чувствуют сладость на моем теле, потому что в моем поту содержится диоксин сахарозы – вместе с тридцатью семью другими диоксинами, о которых нам известно.
Он выдержал паузу и посмотрел на меня хитрым взглядом.
– Хотя должен признаться, что я принял определенные меры и немного, так сказать, подсластил себя сегодня. Съел пачку вишен в шоколаде, когда летел в самолете…
– Господи, Бобби!
– ..а потом, когда ехал сюда на такси, добавил пару пирожных с кремом.
Он опустил в ящик вторую руку и принялся осторожно сметать пчел обратно. Я заметил, как он еще раз поморщился, перед тем как стряхнул последнюю пчелу. А успокоился только тогда, когда закрыл крышку на стеклянном ящике. На обеих его руках виднелись красные опухоли: одна на левой ладони, в самой середине, другая на правой, повыше, в том месте, которое хироманты называют «браслетом удачи». Две пчелы ужалили его, но я понял, что он хотел мне доказать: по крайней мере это ничто по сравнению с четырьмястами насекомыми, что ползали по его руке.
Он извлек из кармана джинсов пинцет, подошел к моему столу, отодвинул в сторону стопку бумаг рядом с компьютером, которым я теперь пользовался, и направил мою тензорную лампу на то место, где раньше лежала бумага. Отрегулировал свет лампы, и на поверхность стола из вишневого дерева теперь падал ослепительный кружок света.
– Пишешь что нибудь интересное, Бау Вау? – небрежно спросил он, и я почувствовал, как волосы у меня на шее встали дыбом. Когда последний раз он называл меня Бау Вау?
Когда ему было четыре года? Или шесть? Не помню, черт возьми. Он осторожно работал пинцетом над своей левой рукой. Наконец Бобби извлек что то крохотное, похожее на волосок, выдернутый из носа, и положил в мою пепельницу.
– Статью о подделках в артистическом мире для «Ярмарки сует», – ответил я. – Бобби, что ты придумал на этот раз, черт побери?
– Ты не мог бы выдернуть второе жало? – попросил он. Протянул мне пинцет и правую руку, глядя на меня с извиняющейся улыбкой. – Я считаю себя таким умным, что должен в равной степени владеть левой и правой рукой, но у левой руки коэффициент интеллектуальности все таки не больше шести.
Тот же самый старина Бобби.

 
< Пред.   След. >

Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.