Реклама

Поделись с друзьями!

Проголосуй за любимого Кинга!

Понравились рассказы?
 
Расследование доктора Уотсона Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   

– После его смерти леди Ребекка должна была унаследовать сто пятьдесят тысяч фунтов; Уильям, старший сын, – пятьдесят тысяч; Джори, средний сын, – сорок и Стивен, самый младший, получил бы тридцать тысяч фунтов. – А остальные тридцать тысяч? – поинтересовался я.
– Далее идут небольшие суммы, Уотсон: кузине в Уэльсе, тетушке в Бретани (между прочим, ни одного цента родственникам леди Ребекки), пять тысяч распределяются между слугами. Ах да, вам это понравится, Холмс: десять тысяч фунтов – приюту миссис Хэмфилл для брошенных котят.
– Вы шутите! – воскликнул я, но если Лестрейд ожидал аналогичную реакцию от Холмса, его постигло разочарование. Холмс всего лишь снова закурил свою трубку и кивнул, будто заранее ожидал этого.., или чего то подобного. – В Истсайде младенцы умирают от голода и двенадцатилетние дети работают по пятьдесят часов в неделю на текстильных фабриках, а этот человек оставляет десять тысяч фунтов кошачьему приюту?
– Совершенно верно, – улыбнулся Лестрейд. – Более того, он оставил бы в двадцать семь раз больше покинутым котятам миссис Хэмфилл, если бы сегодня утром что то не произошло и кто то не принял участия в этом деле.
Я смотрел на него с открытым ртом, пытаясь перемножить эти цифры в уме. Пока я приходил к заключению, что лорд Халл намеревался лишить наследства как жену, гак и всех детей ради приюта для котят, Холмс мрачно посмотрел на Лестрейда и произнес нечто показавшееся мне совершенно не относящимся к делу:
– Я ведь собираюсь чихнуть, правда?
Лестрейд улыбнулся. Его улыбка показалась мне необыкновенно доброй.
– Да, мой дорогой Холмс! Боюсь, что вы будете это делать часто и глубоко.
Холмс достал изо рта трубку, которую только что хорошенько раскурил (я понял это по тому, как он откинулся на спинку сиденья), посмотрел на нее и затем выставил под дождь. Более ошеломленный, чем когда либо, я наблюдал за тем, как Холмс выбивает из трубки влажный и дымящийся табак.
– Сколько? – спросил Холмс.
– Десять, – ответил Лестрейд теперь уже с дьявольской улыбкой.
– Я сразу заподозрил, что потребовалось нечто большее, чем тайна этой вашей знаменитой запертой комнаты, чтобы вы примчались в открытом кебе в столь дождливый день, – недовольно пробормотал Холмс.
– Подозревайте сколько угодно, – весело отозвался Лестрейд. – Боюсь, что мне следует находиться на месте преступления – меня, видите ли, призывает долг, – но если вам так хочется, я могу допустить туда и вас вместе с любезным доктором.
– Вы единственный человек из всех, кого я встречал, – заметил Холмс, – чье настроение улучшается при плохой погоде. Неужели это как то связано с вашим характером? Впрочем, сие не имеет значения – эту проблему мы можем отложить, пожалуй, на другой раз. Скажите мне, Лестрейд: когда лорду Халлу стало ясно, что он скоро умрет?
– Умрет? – удивленно воскликнул я. – Мой дорогой Холмс, откуда у вас появилась мысль, что он пришел к такому выводу…
– Но ведь это очевидно, Уотсон, – ответил Холмс. – Характер влияет на поведение, как я говорил уже вам тысячу раз. Ему доставляло удовольствие держать их в кабале с помощью своего завещания… – Он взглянул на Лестрейда. – Там нет никаких договоров о передаче имущества третьему лицу на ответственное хранение, насколько я понимаю. Никаких иных ограничений?
– Абсолютно никаких, – отрицательно покачал головой Лестрейд.
– Невероятно! – воскликнул я.
– Отнюдь, Уотсон: характер влияет на поведение, не забывайте. Ему хотелось, чтобы они послушно повиновались ему в надежде, что после его смерти все состояние достанется им, но он никогда не собирался так поступать. Подобное поведение, по сути дела, полностью противоречило бы его характеру. Вы согласны, Лестрейд?
– Говоря по правде, согласен, – ответил тот.
– Итак, мы приступили к сути дела, Уотсон, не так ли? Вам все ясно? Лорд Халл понимает, что смерть близка. Он выжидает.., хочет быть абсолютно уверенным, что на этот раз не произойдет ошибки, что это не ложная тревога.., и затем он собирает свою любимую семью. Когда? Этим утром, Лестрейд?
Лестрейд утвердительно кивнул.
Холмс уперся пальцами в подбородок.
– Итак, он собирает их и говорит, что составил новое завещание, которое лишает их состояния.., всех до единого… За исключением слуг, его дальних родственников и, разумеется, котят.
Я открыл рот и попытался что то возразить, но тут же понял, что слишком рассержен, чтобы произнести хоть слово. В моем воображении то и дело появлялся образ этих жестокосердных мальчишек, что заставляли голодных ист эндских собак прыгать за куском свинины или пирога. Должен добавить, что мне не пришло в голову поинтересоваться, не будет ли такое завещание оспорено судом. Нынче человеку чертовски трудно лишить своих ближайших родственников денег в пользу кошачьего приюта, но в 1899 году завещание было завещанием, и если родственникам не удалось бы привести множество убедительных примеров безумия – не эксцентричности, а настоящего безумия – и доказать это, воля человека, подобно воле Бога, должна была быть исполнена.
– Это новое завещание было должным образом подписано в присутствии свидетелей? – спросил Холмс.
– Совершенно верно, – ответил Лестрейд. – Вчера адвокат лорда Халла и один из его помощников пришли в дом, их провели в кабинет хозяина, и они оставались там около пятнадцати минут. Стивен Халл рассказывает, что адвокат в какой то момент запротестовал – он не разобрал, о чем идет речь, – но Халл заставил его замолчать. Джори, средний сын, находился наверху и занимался живописью, а леди Халл была в гостях у знакомых. Но оба других сына – Стивен и Уильям – видели, как появились юристы и вскоре уехали. Уильям сказал, что они ушли с опущенными головами. Больше того, когда Уильям спросил мистера Барнса, адвоката, хорошо ли он себя чувствует, и сделал вежливое замечание относительно непрекращающегося дождя, Барнс промолчал, а его помощник, казалось, даже как то съежился. Создалось впечатление, что им стыдно, заметил Уильям.
Да, этой юридической закавыкой воспользоваться не удастся, подумал я.
– Раз уж мы заговорили об этом, расскажите мне о сыновьях, – попросил Холмc.
– Как вам будет угодно. Вряд ли стоит говорить о том, что их ненависть к отцу уступала лишь безграничному презрению отца к ним.., хотя я могу понять, что он мог презирать Уильяма… Ну ладно, я буду говорить по порядку.
– Да, пожалуйста, продолжайте, – сухо заметил Холмc.
– Уильяму тридцать шесть лет. Если бы отец давал ему хоть немного карманных денег, я полагаю, он стал бы гулякой. А поскольку денег у него практически не было, Уильям проводил свободное время в гимнастических залах, нанимаясь тем, что, насколько я понимаю, называется «физической культурой». Он стал на редкость мускулистым парнем и по вечерам большей частью сидел в дешевых кафе. Когда у него появлялись деньги, он тут же отправлялся в игорный дом и просаживал их в карты. В общем, не слишком приятный человек этот Уильям. У него не было цели в жизни, никакой профессии, никакого хобби, он ни к чему не стремится – разве что ему хотелось пережить отца. Когда я допрашивал его, у меня возникло какое то странное ощущение, будто я говорю не с человеком, а с пустой вазой, на которой легкими мазками нанесено лицо лорда Халла.
– Ваза, ждущая, чтобы ее наполнили фунтами стерлингов, – заметил Холмс.
– А вот Джори – он совсем другой, – продолжал Лестрейд,. – Лорд Халл презирал его больше всех остальных, называл его с раннего детства «рыбьей мордой», «кривоногим», «толстопузым». К сожалению, нетрудно понять, откуда такие прозвища: Джори Халл ростом не больше пяти футов двух дюймов, с кривыми ногами и удивительно безобразным лицом. Он немного походит на того поэта… Пустышку.
– Оскара Уайлда? – спросил я.
Холмс взглянул на меня с легкой улыбкой.
– Думаю, Лестрейд имеет в виду Элджернона Суинберна, – заметил он, – который, как мне кажется, ничуть не большая пустышка, чем вы сами, Уотсон.
– Джори Халл родился мертвым, – сказал Лестрейд. – Он оставался посиневшим и неподвижным в течение минуты, и врач признал его мертворожденным. Накрыл салфеткой его безобразное тело. Леди Халл, проявив редкое мужество, села, сбросила салфетку и окунула ноги младенца в горячую воду, принесенную для родов. Младенец зашевелился и заплакал.
Лестрейд ухмыльнулся и закурил маленькую сигару.
– Халл заявил, что погружение в горячую воду привело к искривлению ног у мальчика, и, напившись, обвинял в этом свою жену. Лучше бы ребенок родился мертвым, чем жил таким, каким он оказался, говорил он, – существо с ногами краба и лицом трески.
Единственной реакцией на это крайне необычное (и для меня как врача весьма сомнительное) повествование было замечание Холмса, что Лестрейду удалось собрать поразительно много сведений за столь короткое время.
– Это указывает на один из аспектов дела, к которому вы проявите особый интерес, мой дорогой Холмс, – сказал Лестрейд, когда мы свернули с Роттен роу, с плеском разбрызгивая грязные лужи. – Чтобы получить от них показания, их не нужно принуждать; от принуждения они замолкают. Слишком долго им пришлось молчать. А затем становится известно, что новое завещание исчезло. По опыту знаю, что от облегчения люди полностью развязывают языки.
– Принято! – воскликнул я, но Холмс пропустил мой возглас мимо ушей; его внимание все еще было сосредоточено на Джори, безобразном среднем сыне.
– Значит, этот Джори действительно уродлив? – спросил он Лестрейда.
– Его не назовешь красавцем, но мне приходилось видеть людей пострашнее, – успокоил Лестрейд. – Мне кажется, что отец постоянно проклинал его потому…
– Потому, что он был единственным в семье, кому не нужны были его деньги, чтобы пробиться в жизни, – закончил за него Холмс.
Лестрейд вздрогнул.
– Проклятие! Откуда вы это знаете?
– Именно по этой причине лорду Халлу пришлось выискивать у Джори физические недостатки. Какое раздражение, должно быть, вызвало у старого дьявола то, что противостоящая ему потенциальная цель так хорошо защищена в других отношениях. Издеваться над юношей из за его внешнего вида или его осанки пристало школьникам и пьяным дуракам, но негодяй вроде лорда Халла привык, вне сомнения, к более благородной добыче. Я осмелюсь высказать предположение, что он, возможно, несколько побаивался своего кривоногого среднего сына. Итак, каков был ключ Джори к двери камеры?
– А разве я не сказал вам? Он рисует, – ответил Лестрейд.
– Ага!
Джори Халл, как это позднее стало ясно по его полотнам, выставленным в нижних залах дома Халла, был действительно очень хорошим художником. Нет, он не принадлежал к числу великих мастеров, я совсем не это имел в виду. Но его портреты матери и братьев были настолько точны, что несколько лет спустя, впервые увидев цветные фотографии, я тут же вспомнил тот дождливый ноябрьский день 1899 года. А портрет его отца был, наверное, просто гениален. Несомненно, он потрясал (даже запугивал) той злобой, которая, казалось, исходила от полотна подобно сырому кладбищенскому воздуху. Возможно, сам Джори напоминал Элджернона Суинберна, но его отец и походил – по крайней мере в исполнении среднего сына – на одного из героев Оскара Уайлда, этого почти бессмертного повесу – Дориана Грэя.
Полотна Джори писал долго, однако рисунки был способен делать с такой невероятной легкостью и точностью, что порой приходил из Гайд парка к вечеру субботы с двадцатью фунтами в кармане.
– Готов поспорить, что отцу это не нравилось, – сказал Холмс. Он машинально сунул руку за своей трубкой, но тут же убрал ее. – Сын британского пэра рисует богатых американских туристов и их спутниц в лучших традициях французской богемы.
Лестрейд от души рассмеялся.
– Можете себе представить, как он бесился от злости! Но Джори – молодчина – не собирался отказываться от своего мольберта в Гайд парке.., по крайней мере до тех пор, пока его отец не согласится выплачивать ему тридцать пять фунтов в неделю. Отец, конечно, назвал это «низким шантажом».
– Мое сердце обливается кровью, – заметил я.
– Мое тоже, Уотсон, – сказал Холмс. – А теперь о третьем сыне, Лестрейд, и побыстрее – я вижу, мы уже почти приехали к дому Халлов. Как объяснил Лестрейд, Стивен Халл имел больше всех оснований ненавидеть своего отца. По мере того как подагра стала развиваться все быстрее, а умственные способности старого лорда ухудшались, все больше дел своей судоходной компании он поручал Стивену, которому к моменту смерти отца исполнилось всего двадцать восемь лет. На плечи молодого человека взвалилась огромная ответственность, а если его решение – даже самое незначительное – оказывалось неверным, вина тоже падала на него. И несмотря на все это, он не извлекал никакой финансовой выгоды от удачно проведенных торговых операций и улучшения дел отцовской компании.
Лорду Халлу следовало относиться к Стивену с благодарностью, поскольку молодой человек оказался единственным сыном, проявлявшим интерес и склонность к работе в компании, которую он основал. Стивен был идеальным примером того, что Библия называет «хорошим сыном». Но вместо любви и благодарности лорд Халл расплачивался за успешные усилия молодого человека презрением, подозрительностью и ревностью. За два последних года жизни старик не раз высказывался на его счет, утверждая, что Стивен способен «украсть пенни с глаз мертвеца».
– Вот ублюдок! – не в силах сдержаться, воскликнул я.
– Давайте пока не станем принимать во внимание новое завещание, – сказал Холмс, снова упершись подбородком в пальцы, скрещенные на набалдашнике палки, – и вернемся к старому. Даже принимая во внимание несколько более щедрые условия этого документа, можно заключить, что у Стивена Халла имелись основания для недовольства. Несмотря на все свои усилия, которые не только спасли семейное состояние, но и увеличили его, он должен был получить всего лишь долю, причитавшуюся самому младшему сыну.
Кстати, как должны были распорядиться судоходной компанией в соответствии с условиями документа, который мы назовем «кошачьим завещанием»?
Я внимательно посмотрел на Холмса, но, как всегда, трудно было сказать, пытался он шутить или нет. Даже после многих лет, проведенных с ним рядом, и всех приключений, в которых мы принимали участие, юмор Холмса продолжал оставаться недоступным даже для меня.
– Ее должны были передать в распоряжение совета директоров, и в этом пункте ни слова не было о Стивене, – ответил Лестрейд и выбросил в окно недокуренную сигару как раз в тот момент, когда кучер свернул на подъездную дорогу, ведущую к дому, который показался мне на фоне зелени, поникшей под потоками проливного дождя, на удивление безобразным. – Но теперь, когда отец скончался и новое завещание найти не удалось, у Стивена Халла есть то, что американцы называют «средством для достижения цели». Компания назначит его исполнительным директором. Они сделали бы это в любом случае, однако нынче это произойдет на тех условиях, которые выставит Стивен Халл.
– Да, – согласился Холмс. – «Средство для достижения цели». Хорошее выражение. – Он высунулся под струи дождя. – Остановитесь, кучер! – крикнул он. – Мы еще не закончили разговор!
– Как скажете, хозяин, – ответил кучер, – но здесь, на облучке, дьявольски мокро.
– У вас в кармане будет достаточно, чтобы сделать такими же дьявольски мокрыми и ваши внутренности, – пообещал Холмс, что, судя по всему, удовлетворило кучера. Он остановил кеб в тридцати ярдах от главного входа. Я слушал, как дождь барабанил в стенки кеба, пока Холмс раздумывал. Наконец он подал голос: – Старое завещание – то, которым он дразнил их, – никуда не исчезло?
– Нет, разумеется. Старое завещание лежит на столе, рядом с его телом.
– Великолепно, четверо подозреваемых! Слуг не станем принимать во внимание.., пока. Заканчивайте побыстрее, Лестрейд, – финальные обстоятельства и запертая комната.
Лестрейд заспешил, время от времени заглядывая в свои записи. Месяц назад лорд Халл заметил маленькое черное пятно на правой ноге, прямо под коленом. Вызвал семейного доктора. Тот поставил диагноз – гангрена – неожиданное, но довольно часто встречающееся следствие подагры и плохого кровообращения. Врач сообщил лорду Халлу, что ногу придется отнять, причем значительно выше пораженного места.
Лорд Халл смеялся так, что по его щекам текли слезы. Врач, ожидавший любой реакции пациента, кроме такой, потерял дар речи.
– Когда меня положат в гроб, пилильщик костей, – сказал Халл, – обе ноги все еще будут у меня на месте, учтите это.
Доктор сказал ему, что сочувствует несчастью, понимает, что лорд Халл хочет сохранить ногу, но без ампутации он не проживет больше шести месяцев и последние два будет страдать от мучительных болей. Тогда лорд Халл поинтересовался, каковы его шансы выжить, если он согласится на операцию. При этом лорд Халл не переставал смеяться, сказал Лестрейд, словно это была самая удачная шутка, которую ему приходилось слышать. Доктор после долгих колебаний сказал, что шансы те же.
– Чепуха, – заметил я.
– Именно эта сказал и лорд Халл, – ответил Лестрейд, – только он употребил слово, больше распространенное в ночлежных домах, чем в гостиных.
Халл сказал доктору, что сам считает, свои шансы не более одного к пяти.
– Что касается боли, не думаю, что до этого дойдет, – заключил он, – пока есть настойка опия и ложка поблизости, чтобы размешать ее.
На следующий день лорд Халл сделал свое потрясшее всех заявление, что он собирается изменить завещание. Как именно, не сказал.
– Вот как? – Холмс вонзил в Лестрейда взгляд спокойных серых глаз, так много повидавших на своем веку. – И кто, позвольте спросить, был потрясен?
– Думаю, ни один из них. Но вам знакома человеческая природа, Холмс, – надежда умирает последней.
– Это верно – и некоторые тут же принимают меры против катастрофы, – мечтательно сказал Холмс.
Итак, утром лорд Халл собрал свою семью в гостиной и, когда все заняли свои места, осуществил акт, который удается лишь немногим завещателям, акт, который обычно исполняют их адвокаты своими болтающимися языками после того, как их собственные замерли навсегда.
Короче говоря, он прочитал им свое новое завещание, оставляющее почти все состояние несчастным котятам в приюте миссис Хэмфилл.
В тишине, которая последовала за этим, он встал – не без труда – и благосклонно одарил их всех улыбкой помертвевшей головы. Опершись на свою трость, он сделал следующее заявление, которое я и сейчас нахожу столь же отвратительным, как и тогда, когда Лестрейд рассказал о нем в кебе, за спиной кучера:
– «Все прекрасно, не правда ли? Да, поистине прекрасно! Вы служите мне преданно, женщина и молодые люди, почти сорок лет. Теперь я намерен с самой чистой и безмятежной совестью, какую только можно вообразить, вышвырнуть вас на улицу. Но не расстраивайтесь! Все могло быть гораздо хуже! Фараоны заблаговременно убивали своих любимцев, до собственной смерти, для того, чтобы любимцы были уже там, в потусторонней жизни, и приветствовали своих повелителей, которые могли их пинать или ласкать.., согласно собственной прихоти, и так всегда.., всегда, всегда, – рассмеялся он, глядя на них. Они смотрели на его одутловатое умирающее лицо, на новое завещание – должным образом оформленное, с подписями свидетелей, как все они видели, – которое он сжимал в руке, похожей на клешню.
Поднялся Уильям, который произнес:
«Сэр, хотя вы являетесь моим отцом и без вашего участия я не появился бы на свет, но я должен сказать, что вы самое низкое существо из всех ползавших по лицу земли с тех пор, как змий соблазнил в райских кущах Еву».

 
< Пред.   След. >
Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.