Понравились рассказы?
 
Расследование доктора Уотсона Версия для печати Отправить на e-mail
Написал Super Administrator   

«Ошибаешься!
– возразило престарелое чудовище, все еще смеясь. – Мне известны четыре существа, которые еще ниже. А теперь, если вы меня извините, мне нужно положить в сейф кое какие важные бумаги.., и сжечь в камине те, что уже не имеют никакого значения».
– У него все еще было старое завещание, когда он стоял перед ними? – спросил Холмс. Он казался не столько потрясенным, сколько заинтересованным.
– Да.
– Он мог бы сжечь старое завещание, как только новое было подписано и засвидетельствовано, – задумчиво произнес Холмс. – Для этого у него оставался весь день и весь вечер. Но он не сделал этого, правда? Почему? Каково ваше мнение по этому вопросу, Лестрейд?
– Думаю, даже тогда он еще хотел над ними поиздеваться. Он ввергал их в искушение, хотя и полагал, что они не поддадутся ему.
– Может быть, по его мнению, один из них поддался, – предположил Холмс. – Вам не приходила в голову такая мысль? – Он повернулся ко мне и одарил меня мгновенным взглядом своих проницательных – и отчасти леденящих – глаз. – Кому нибудь из вас? Разве можно исключить вероятность того, что подобное отвратительное сходство могло до последнего момента искушать их? Что, если кто то из членов его семьи, поддавшись искушению, избавит его от страданий – судя по тому, что вы сообщили, вероятнее всего, Стивен, – его могут арестовать.., и повесить по обвинению в отцеубийстве?
Я с безмолвным ужасом смотрел на Холмса.
– Впрочем, ладно, – сказал Холмс. – Дальше, инспектор, – пришло время, насколько я понимаю, появиться на сцене запертой комнате.
– Все четверо сидели молча, словно парализованные, глядя на старика, который медленно шел по коридору к своему кабинету. Стояла полная тишина, которую нарушали только стук трости, тяжелое дыхание лорда Халла, жалобное мяуканье кошки на кухне и ритмичное тиканье часов в гостиной. Затем они услышали визг петель – Халл открыл дверь кабинета и вошел внутрь.
– Одну минуту! – воскликнул Холмс, наклонившись вперед. – Никто не видел, как он вошел в кабинет, не так ли?
– Боюсь, что вы ошибаетесь, старина, – возразил Лестрейд. – Мистер Оливер Стэнли, камердинер лорда Халла, услышав в коридоре шаги хозяина, вышел из гардеробной, приблизился к перилам галереи, наклонился вниз и спросил у Халла, не понадобится ли его помощь. Халл поднял голову – Стэнли видел его так же отчетливо, как я вижу вас сейчас, старина, – и ответил, что все в полном порядке. Затем он потер затылок, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.
– К тому моменту, когда его отец подошел к двери кабинета (коридор очень длинный, и лорду Халлу могло потребоваться не меньше двух минут, чтобы добраться до кабинета без посторонней помощи), Стивен стряхнул с себя оцепенение и подошел к двери гостиной. Он был свидетелем разговора между отцом и камердинером. Разумеется, лорд Халл находился к нему спиной, но Стивен слышал голос отца и описал характерный жест: Халл потер затылок.
– А не могли Стивен Халл и этот Стэнли поговорить до прибытия полиции?
– задал я вопрос и проявил, как мне показалось, высокую проницательность.
– Могли, конечно, – устало ответил Лестрейд. – И, наверное, поговорили. Но они не могли вступить в сговор.
– Вы уверены в этом? – спросил Холмс, но без видимого интереса.
– Да. Стивен Халл мог, по моему мнению, оказаться искусным лжецом, но Стэнли вряд ли способен лгать достаточно убедительно. Надеюсь, Холмс, вы согласитесь с моей профессиональной точкой зрения.
– Да, я согласен.
– Итак, лорд Халл вошел в свой кабинет, в знаменитую запертую комнату, и все слышали щелчок замка в двери. У лорда Халла был единственный ключ к замку в эту святая святых. Затем они услышали еще более неожиданный звук – Халл задвинул засов. Наступила тишина.
Леди Халл и трое ее сыновей – четверо нищих благородного происхождения – молча обменялись взглядами. Кошка снова замяукала на кухне, и леди Халл заметила растерянным голосом, что если кухарка не даст кошке молока, ей придется пойти на кухню и сделать это самой. Она сказала, что кошка сведет ее с ума, если будет продолжать мяукать. Она вышла из гостиной. Через несколько мгновений, не говоря друг другу ни слова, гостиную покинули и три ее сына. Уильям пошел наверх, в свою комнату, Стивен направился в музыкальный салон, а Джори присел на скамью под лестницей. Он объяснил Лестрейду, что делал так с раннего детства, когда ему бывало грустно или требовалось обдумать что то неприятное.
Меньше чем через пять минут из кабинета донесся крик. Стивен выбежал из музыкального Салона, где он рассеянно наигрывал на фортепьяно. Джори столкнулся с ним у двери кабинета. Уильям спускался по лестнице, когда эти двое уже взламывали дверь. Стэнли – камердинер лорда Халла, вышел из гардеробной и снова подошел к перилам галереи. Стэнли показал, что видел, как Стивен Халл ворвался в кабинет, как Уильям сбежал по лестнице и едва не упал, поскользнувшись на мраморных плитах, а леди Халл вышла из двери столовой с кувшином молока в руке. Через мгновение собрались все слуги.
Лорд Халл лежал грудью на письменном столе, а вокруг стояли три брата. Глаза старика были открыты, и взгляд их.., думаю, выражал удивление. В данном случае вы можете согласиться с моим мнением или отклонить его, но я убежден, что в его глазах отражалось нечто очень похожее на удивление. В руках он сжимал свое завещание.., старое завещание. Никаких следов нового завещания не было. Из его спины торчал кинжал.
Произнеся эту фразу, Лестрейд постучал по перегородке, отделяющей их от кучера, и скомандовал ехать дальше.
Мы прошли в дом мимо двух констеблей, каменные лица которых сделали бы честь часовым у Букингемского дворца. Дальше простирался очень длинный зал, пол которого, устланный черными и белыми плитами, походил па шахматную доску. У открытой двери в дальнем конце зала стояли еще два констебля: это был вход в кабинет, пользующийся теперь такой дурной славой. Слева наверх вела лестница; справа находились еще две двери: я решил, что они ведут в гостиную и в музыкальный салон.
– Семья собралась в гостиной, – сообщил Лестрейд.
– Отлично, – приятным голосом отозвался Холмс. – Но, может быть, мы с Уотсоном сначала осмотрим место преступления?
– Мне сопровождать вас?
– Нет, пожалуй, – сказал Холмс. – Тело уже увезли?
– Когда я поехал к вам па квартиру, оно все еще было в кабинете, но теперь его почти наверняка увезли.
– Очень хорошо.
Холмс направился к двери кабинета. Я последовал за ним.
– Холмс! – окликнул его Лестрейд.
Холмс повернулся, удивленно подняв брови – Там нет ни потайных дверец, ни выдвижных панелей. Вы не можете не согласиться со мной.
– Думаю подождать с выводами, пока… – начал Холмс и часто задышал. Он поспешно сунул руку в карман, нашел салфетку, которую по рассеянности унес из ресторана, где мы ужинали прошлым вечером, и оглушительно высморкался в нее. Я посмотрел вниз и увидел большого кота, всего в шрамах, который показался мне так же неуместен в этом огромном зале, как и какой нибудь уличный мальчишка, о которых я думал раньше. Он терся о ноги Холмса, одно его ухо торчало на покрытой шрамами голове, другое отсутствовало вовсе, утраченное в какой то давнишней уличной драке.
Холмс несколько раз чихнул и ткнул кота ногой. Тот пошел прочь, с упреком глядя через плечо вместо яростного шипения, которого можно было ожидать от старого забияки. Холмс слезящимися глазами укоризненно посмотрел поверх салфетки на Лестрейда. Тот, ничуть не смутившись, вытянул голову вперед и широко, по обезьяньи, ухмыльнулся.
– Десять, Холмс, – сказал он. – Десять. Дом полон кошек. Халл любил их. – После этого он повернулся и ушел.
– Вы давно страдаете от этого недуга, старина? – спросил я, слегка обеспокоенный.
– Всегда, – ответил он и снова чихнул. Слово «аллергия» тогда, много лет тому назад, вряд ли было известно, но именно этой болезнью страдал Холмс.
– Вы не хотите уйти отсюда? – предложил я. – Однажды я был свидетелем случая, когда дело едва не кончилось смертью от удушья – виной всему оказалась овца, но во всем остальном недуг развивался очень похоже.
– Ему это очень понравилось бы, – сказал Холмс. Не нужно было объяснять, кого он имел в виду. Холмс чихнул еще раз – на обычно бледном лбу моего друга появился большой красный рубец. Затем мы прошли между констеблями, стоявшими у входа в кабинет. Холмс закрыл за собой дверь.
Комната была длинной и относительно узкой. Она примыкала к основной части здания и в длину составляла три четверти длины зала. На противоположной стене кабинета имелись окна, так что внутри было достаточно светло даже в столь серый дождливый день. Между окнами висели цветные судоходные карты в красивых рамах, а посреди в бронзовой коробке со стеклянной крышкой был установлен великолепный набор метеорологических инструментов. Там были анемометр (по видимому, на крыше дома находились маленькие вращающиеся чашечки), два термометра (один показывал температуру снаружи, а другой – внутри кабинета) и барометр, очень похожий на тот, что ввел в заблуждение Холмса, заставив его поверить в предстоящее наступление хорошей погоды. Я заметил, что стрелка барометра по прежнему поднимается, и выглянул наружу. Дождь лил как из ведра, сильнее прежнего, в полном противоречии со стрелкой барометра. Мы считаем, что со всеми нашими инструментами и приборами так много знаем об окружающем нас мире, но даже тогда я был в том возрасте, чтобы сознавать, что нам не известно и половины из этого, а теперь я стар и понимаю, что всего мы никогда так и не узнаем.
Мы с Холмсом повернулись и посмотрели на дверь. Засов был сорван и свисал внутрь, как и полагается в таких случаях. Ключ торчал в замочной скважине и был по прежнему повернут.
Глаза Холмса хотя и слезились, но осматривали все вокруг, все замечали, заносили в память.
– Вам, по видимому, немного лучше, – заметил я.
– Да, – сказал он, опуская салфетку и небрежно засовывая ее в карман пиджака. – Он, похоже, любил кошек, но в кабинет к себе не пускал. По крайней мере чаще всего. Ну, как по вашему, Уотсон?
Хотя моя наблюдательность уступала наблюдательности Холмса, я тоже осматривался вокруг. Двойные окна были закрыты на задвижки и длинные бронзовые штыри, которые, поворачиваясь, захватывали крюками вделанные в рамы петли. Стекла в окнах были целы. Большинство судоходных карт в рамках и бронзовая коробка с инструментами висели между ними. Две остальные стены были заняты книжными полками. В кабинете стояла чугунная печка, отапливаемая углем, но не было камина. Таким образом, убийца не мог спуститься по каминной трубе подобно Санта Клаусу, разве что он был таким тощим, что мог втиснуться в печную трубу и был одет в асбестовый костюм, поскольку печка все еще была очень горячей.
Письменный стол стоял в одном конце этой длинной узкой, хорошо освещенной комнаты. В противоположном конце находились книжные шкафы, два глубоких кресла и кофейный столик между ними. На столике высилась стопка томов. Пол покрывал турецкий ковер. Если убийца проник в кабинет через люк в полу, я не мог представить себе, как он мог это сделать, не сдвинув ковра, а ковер не был сдвинут – тени от ножек кофейного столика лежали на нем совершенно прямые, без малейшего искажения.
– Вы верите в это, Уотсон? – спросил Холмс, вырвав меня из почти гипнотического транса, вызванного чем то.., чем то, связанным с этим кофейным столиком…
– Верю во что, Холмс?
– Что все четверо просто вышли из гостиной за четыре минуты до убийства и отправились в четыре разные стороны?
– Не знаю, – тихо произнес я.
– Я не верю в это, не верю даже на ми… – Он замолчал. – Уотсон! С вами все в порядке?
– Нет, – сказал я голосом, который сам едва слышал. Я опустился в одно из глубоких кресел. Мое сердце билось слишком часто. Я задыхался. Кровь пульсировала в висках; глаза внезапно стали слишком большими для глазниц. Я не мог отвести их от теней ножек кофейного столика, протянувшихся через ковер. – Со мной.., вовсе не все.., в порядке.
В этот момент в дверях появился Лестрейд.
– Если вы уже насмотрелись, Хол… – Он замолчал. – Что за чертовщина с Уотсоном?
– Мне представляется, – произнес Холмс спокойно и размеренно, – что Уотсон раскрыл эту тайну. Не так ли, Уотсон?
Я молча кивнул. Не всю тайну, пожалуй, но ее основную часть. Я знал, кто… Я знал, как…
– С вами это тоже обычно так происходит, Холмс? – спросил я. – Когда вы.., узнаете?
– Да, – кивнул он, – хотя обычно мне удается оставаться на ногах.
– Уотсон раскрыл эту тайну? – нетерпеливо спросил Лестрейд. – Ха! За, последнее время Уотсон предлагал тысячи разгадок сотен преступлений, Холмс, как это хорошо вам известно, и все они оказались ошибочными. Это его любимое занятие. Я помню только нынешним летом…
– Я знаю Уотсона лучше, чем вам удастся когда нибудь узнать, – прервал его Холмс, – и на этот раз он попал в точку. Мне знаком этот взгляд. – Он снова принялся чихать; кот с оторванным ухом вошел в кабинет через дверь, которую Лестрейд оставил открытой. Он направился прямо к Холмсу с выражением преданности на обезображенной морде.
– Если с вами так происходит всякий раз, – сказал я, – больше никогда не стану вам завидовать, Холмс. Мое сердце едва не разорвалось.
– Постепенно к этому привыкаешь, – в голосе Холмса не было самодовольных ноток. – Ну, рассказывайте.., или мы должны привести сюда подозреваемых, как это обычно случается в последней главе детективного романа?
– Нет! – воскликнул я с ужасом. Я не видел никого из них и не имел ни малейшего желания. – Я только покажу вам, как это было сделано. Если вы с инспектором Лестрейдом выйдете на минуту в коридор… Кот добрался до Холмса и, мурлыкая, прыгнул ему на колени, изображая самое довольное в мире существо.
Холмс принялся безостановочно чихать. Красные пятна у него на лице, начавшие было бледнеть, вспыхнули снова. Он сбросил кота и встал.
– Поторопитесь, Уотсон, чтобы мы могли побыстрее уйти из этого проклятого дома, – сказал он приглушенным голосом и вышел из комнаты, как то странно сгорбив спину, опустив голову и ни разу не оглянувшись. Поверьте мне, я почувствовал, что вместе с ним ушла часть моего сердца.
Лестрейд стоял, опираясь плечом о притолоку. От его влажного пальто поднимался легкий парок, на лице играла малоприятная улыбка.
– Хотите, я заберу с собой нового поклонника Холмса, Уотсон?
– Оставьте его здесь, – сказал я. – Закройте дверь, когда выйдете из кабинета.
– Готов поспорить на пятерку, что вы напрасно тратите время, старина, – заметил Лестрейд, но в его глазах я увидел что то иное: если бы я принял его ставку, он нашел бы способ как то уклониться от пари.
– Закройте дверь, – повторил я. – Я недолго.
Он закрыл дверь. Я был один в кабинете Халла.., за исключением кота, разумеется, который сидел теперь посреди ковра, аккуратно уложив хвост между лапами и следя за мной зелеными глазами.
Я пошарил в кармане и нашел свою собственную заначку, оставшуюся от вчерашнего ужина. Мужчины вообще то весьма неопрятный народ, но причина, по которой в моем кармане оказалась корка хлеба, объясняется не просто неопрятностью. Я почти всегда ношу в кармане хлеб, потому что мне доставляет удовольствие кормить голубей, опускающихся на то самое окно, у которого сидит Холмс, когда к нам приезжает Лестрейд.
– Киса, – сказал я и положил хлеб под кофейный столик – тот самый кофейный столик, спиной к которому сидел лорд Халл, когда расположился за письменным столом, положив перед собой два завещания – презренное старое и еще более подлое новое. – Кис кис кис.
Кот встал и лениво вошел под столик, чтобы обнюхать хлебную корку.
Я подошел к двери и открыл ее.
– Холмс! Лестрейд! Входите, быстро!
Они вошли в кабинет.
– Подойдите вот сюда, – сказал я и подошел к кофейному столику.
Лестрейд оглянулся по сторонам и нахмурился, не увидев ничего. Холмс, разумеется, снова начал чихать.
– Когда наконец мы выгоним отсюда эту мерзкую скотину? – пробормотал он из за салфетки, которая стала теперь совсем мокрой.
– Надо бы побыстрее, конечно, – согласился я. – Но где вы видите эту мерзкую скотину?
В его влажных глазах промелькнуло изумленное выражение. Лестрейд стремительно повернулся, подошел к письменному столу Халла и заглянул под него. Холмс понимал, что реакция полицейского не была бы столь стремительной, если бы тот знал, что кот находится на противоположной стороне кабинета. Он наклонился, заглянул под кофейный столик, не увидел там ничего, кроме ковра и нижних полок, стоящих напротив двух книжных шкафов, и снова выпрямился. Если бы его глаза не искали кота так напряженно, он, конечно, все сразу бы увидел: в конце концов, он стоял совсем рядом. Но нужно отдать должное художнику – иллюзия была дьявольски хороша. Пустое пространство под кофейным столиком отца стало подлинным шедевром Джори Халла.
– Я не… – начал Холмс и тут увидел кота, решившего, что мой друг нравится ему куда больше черствой корки хлеба. Кот вышел из под столика и снова стал в экстазе тереться о ноги Холмса. Лестрейд вернулся к нам от письменного стола лорда Халла и выпучил глаза до такой степени, что мне показалось, они вот вот вывалятся из глазниц. Даже хорошо понимая, как все это произошло, я был все таки потрясен. Покрытый шрамами кот появился, казалось, из ниоткуда – голова, тело и, наконец, хвост с белым пятном на конце.
Он терся о ногу Холмса, мурлыкал, а Холмс продолжал непрерывно чихать.
– Достаточно, – сказал я. – Ты сделал свое дело и можешь уходить.
Я взял кота, отнес к двери (получив за это по пути немало царапин) и бесцеремонно выбросил его в коридор. Затем закрыл дверь.
Холмс опустился в кресло.
– Боже мой! – произнес он гнусавым голосом. Лестрейд молчал, неспособный произнести ни единого слова. Его глаза были устремлены на кофейный столик и выцветший турецкий ковер под его ножками: пустое пространство, откуда каким то образом появился кот.
– Странно, что я не заметил этого, – пробормотал Холмс. – Да, но вы.., как вы так быстро догадались? – В его голосе прозвучали едва ощутимое неудовольствие и обида, но я тут же простил его.
– Вот из за этого, – сказал я и показал на ковер.

 
< Пред.   След. >

Copyright @ Stephen King, 1975-2004. Copyright @ Издательство АСТ, издательство КЭДМЭН, переводчики В.Вебер, elPoison и другие. Все права принадлежат правообладателям.