Темная половина. Страница 21
Написал Super Administrator   
- Когда служащие A.S.R. и I. ввели эти  отпечатки  в  их  компьютеры, машины выдали информацию о  вашем  муже.  Если  быть  точным,  они  выдали отпечатки пальцев вашего мужа.

 

Какой-то момент Тад и Лиз могли только молча смотреть друг на  друга, оцепенев от неожиданности. Затем Лиз сказала:

- Это была ошибка. Несомненно, люди, работающие с этими вещами, могут совершать ошибки, время от времени.

- Да, но они редко ошибаются столь  сильно.  Конечно  же,  есть  свои трудности и неточности в сфере идентификации людей по отпечаткам  пальцев. согласен. Любитель детективов, выросший на чтении и просмотре фильмов типа "Барнаби Джонс" думает, что дактилоскопия - это точная наука,  но  это  не так.  Однако  компьютеризация  позволяет  восстанавливать  и  сопоставлять огромные массивы информации при сопоставлении отпечатков, и в этом  случае мы имели чрезвычайно четкие оттиски пальцев. Когда я говорю, что это  были следы пальцев вашего мужа, я отвечаю за свои  слова.  Я  видел  оттиски  с компьютера и эти отпечатки. Эта пара не просто очень схожа.

Он повернулся к Таду и пристально посмотрел на него  своими  голубыми холодными глазами.

- Эта пара абсолютно идентична.

Лиз застыла с открытым ртом, а сидящий на руках матери  Уильям  начал плакать, и вскоре к нему присоединилась Уэнди.

     8. ПЭНБОРН НАНОСИТ ВИЗИТ

   Когда дверной колокольчик зазвонил  в  четверть  восьмого  в  тот  же вечер, дверь снова пошла открывать Лиз. Она уже успела уложить  Уильяма  в постель, а Тад все еще занимался этой тяжелой работой с Уэнди.  Все  книги утверждают, что родительское искусство не имеет  какой-то  зависимости  от пола родителя, но Лиз сильно сомневалась в  истинности  этих  утверждений. Тад очень старался, делая  все  тщательно  и  ревностно,  но  был  слишком медлителен. Когда он ухаживал за ней и даже в церкви во время их свадебной церемонии, Тад не производил такого впечатления,  но  когда  пришло  время ежедневного укладывания близнецов в постель...

Уильям был вымыт, переодет во все чистое, упакован в зеленый спальный мешок и восседал в кровати. Тад тем временем  пытался  завернуть  Уэнди  в пеленки (и Лиз заметила, что ему не удалось смыть все мыло с волос  Уэнди, но после недолгих сомнений она решила, что день уже кончается, и  она  это сможет лучше сделать завтра, ничего не говоря мужу).

Лиз прошла через гостиную к наружной  двери  и  выглянула  в  боковое окошко. Она увидела шерифа Пэнборна. На этот раз он был один, но это  мало ее успокоило.

Она повернула голову назад и позвала мужа:

- Он вернулся! - В ее голосе ясно слышались ноты тревоги.

Последовала долгая пауза, и наконец Тад появился у  двери  проема  из дальнего конца дома. Он был босиком, в джинсах и в белой тенниске.

- Кто? - спросил он странно тихим голосом.

- Пэнборн, - сказала она. - Тад, ты в порядке?  -  На  руках  у  него сидела Уэнди, закутанная в пеленку, но ее руки были свободны,  и  девчушка водила ими по лицу Тада... За то  короткое  время,  когда  Лиз  оглядывала мужа, она вдруг ощутила, что далеко не все у него в порядке.

- Я о'кей. Впустим его. Я  сейчас  одену  ее.  -  И  прежде  чем  Лиз ответила, он быстро вышел с ребенком на руках.

Между  тем  шериф  Алан  Пэнборн  по-прежнему  терпеливо   стоял   на ступеньках снаружи дома. Он заметил, как выглядывала Лиз из  окошка  и  не стал больше звонить. У него был вид человека, любящего  носить  шляпу  для того, чтобы можно было ее подержать в руках и даже иногда помять немного.

Медленно и совсем без приветственной улыбки она сняла дверную цепочку и впустила шерифа в дом.

Уэнди   была   возбуждена   и   полна   веселья,   что   делало    ее трудноуправляемой. Таду удалось, наконец,  засунуть  ее  ноги  в  спальный мешок, после чего  он  перешел  к  рукам.  Она  старательно  отбивалась  и ухитрилась схватить его за нос, весьма больно и очень крепко. Он взвыл  от боли  вместо  обычного  смеха,  что  вызвало  огромное  изумление   Уэнди, вытаращившейся на отца со столика для пеленания. Он  взялся,  наконец,  за молнию, шедшую с низа левой ноги до  самой  горловины  спального  костюма, затем вдруг остановился и вытянул свои руки. Они дрожали. Это было  мелкое подрагивание, но оно было.

На что ты уставился? Или ты опять ощущаешь вину?

Нет, не вину. Он почти желал бы ее чувствовать. Дело было  в  другом, он получил еще один удар сегодня, в день, когда этих ударов  было  слишком много для него.

Первый нанесла полиция со своим странным предположением и  еще  более странной уверенностью. Затем этот странный пронзительный  свистящий  звук. Он не знал, что это такое, но был уверен,  что  уже  был  знаком  с  этими звуками ранее.

После ужина это снова повторилось.

Он поднялся в тот вечер в кабинет проверить  свои  записи  для  новой книги "Золотая собака". И вдруг, когда он склонился над  листом  рукописи, чтобы внести небольшие исправления, звук заполнил его голову. Тысячи птиц, пищащие и чирикающие одновременно, и у него возникло четкое  представление о тех, кто именно этим занимается.

Воробьи.

Тысячи и тысячи воробьев, облепившие крыши и телефонные провода,  как это делают  полевые  воробьи  ранней  весной,  в  марте,  пока  еще  лежит последний снег на земле в грязных маленьких желобках и канавках.

- Ох, снова пришла эта  проклятая  головная  боль,  -  подумал  он  в отчаянии,  и  тот  голос,  которым  была  произнесена  эта  мысль,   голос испуганного до смерти мальчика, был тем отпечатком, который давно хранился в памяти Тада. Ужас сдавил его горло  и,  казалось,  медленно  сжимал  его виски ледяными руками.

-  Это  опухоль?  Она  снова  появилась?  Вдруг  она  на   этот   раз злокачественная?

Призрачные звуки - голоса птиц - вдруг стали затихать, почти  угасли. К ним примешивались тонкие звуки взмахов крыльев. Теперь он  смог  увидеть их взлетающими, всех сразу. Тысячи мелких птиц, закрывающих белое весеннее небо.

"Хотят лететь назад на север",  -  услышал  он  свои  же  собственные слова, произнесенные медленным, гортанным голосом, голосом, совсем ему  не принадлежащим.

И вдруг, совсем неожиданно, видение и звуки этих  птиц  ушли  из  его головы. Был снова 1988, а не 1960 год, и он находился в кабинете.  Он  был взрослым мужчиной, с женой, двумя детьми и пишущей машинкой "Ремингтон".

Он глубоко вздохнул. Не было этой страшной головной боли.  Ни  тогда, ни сейчас. Он чувствовал себя превосходно. Исключая...

Исключая лишь то, что взглянув на лист рукописи  снова,  он  заметил, что успел написать там кое-что. Оно было  выведено  поперек  машинописного текста крупными прописными буквами.

"ВОРОБЬИ ЛЕТАЮТ СНОВА", - написал он.

Это было написано не его  рукой  "Скрипто",  а  одним  из  карандашей "Бэрол блэк бьюти", хотя он не помнил, как и когда он мог заменить им свою обычную ручку. Он ведь никогда сам  не  пользовался  карандашами.  "Бэрол" принадлежали ушедшему времени... темному  времени.  Он  поставил  карандаш обратно в кувшин, связал затем все эти карандаши вместе и убрал эту связку в выдвижной ящик стола. Руки Тада при этом не были абсолютно твердыми.

Затем Лиз позвала его помочь уложить детей в постель, и он  спустился к ней. Он хотел рассказать о том, что произошло, но  обнаружил,  что  этот ужас - ужас, навсегда отпечатавшийся в его душе с  детских  лет,  ужас  от воспоминаний об опухоли, которая на этот раз может быть злокачественной  - сковывает его губы. Возможно, он чуть позднее сказал бы ей и об этом... но как раз зазвонил дверной колокольчик. Лиз пошла выяснять, в  чем  дело,  и она сказала как раз ту опасную фразу  и  тем  опасным  тоном,  которых  он больше всего сейчас не хотел бы слышать.

"Он вернулся!"  -  Лиз  прокричала  это  в  абсолютном  недоумении  и отчаянии, и ужас пронзил его насквозь, заставив похолодеть, как при резком порыве зимнего ветра. Ужас и одно только слово:  Старк.  В  какой-то  миг, пока он не осознал всего происходящего, он был уверен, что именно  он  был тот человек, которого она так испугалась. Воробьи снова  летали,  а  Старк возвращался. Но он был мертв,  мертв  и  публично  похоронен,  правда,  он никогда и не существовал в действительности, дело даже не в том,  реальный или нет, но он вернулся, все такой же.

- Успокойся, - приказал Тад самому себе. - Ты же не неврастеник, и не надо сходить с ума из-за этой дурацкой выдумки. Услышанный  тобой  звук  - писк  птиц  -  простое  психологическое  явление,  называемое  "остаточной памятью". Оно вызвано  стрессом  и  всеми  этими  неприятностями.  Поэтому просто возьми себя в руки.

Но какая-то часть ужаса никак не уходила из его души.  Писк  птиц  не только вызвал воспоминания о кошмарном прошлом, но  и  свидетельствовал  о каких-то предвидениях.

Предвидение: ощущение воспоминания о чем-то, что еще не произошло, но несомненно произойдет. Не предсказание,  конечно,  а  именно  перемещенная память.

Перемещенное во времени дерьмо, вот что это означает.

Он вытянул руки и внимательно посмотрел на  них.  Дрожание  понемногу затихало, а затем совсем прекратилось. Когда он удостоверился в  этом,  он упаковал Уэнди в ее спальный костюм, тщательно застегнул молнию и  положил девочку в постель рядом с ее братом. После этого Тад вышел в прихожую, где еще стояли Лиз с Аланом Пэнборном.

Если бы шериф на этот раз не был один, можно было  бы  подумать,  что утренняя сцена повторяется снова.