Томминокеры. Страница 19
Написал Super Administrator   
Поэтому  доведи  это  до  конца,  -  думал  он.  Он  заказал  в комнате обслуживания бутылку "Джонни Уокера" (Господи благослови общий счет,  отныне и навеки,  аминь), и  теперь он наливал свою  вторую  порцию  рукой, которая стала замечательно твердой. Доведу это до конца, и все.

 

Но пока  тянулся день, он размышлял,  как  бы захватить  грейха-ундский автобус на  станции  Стюарт  Стрит  и пятью часами  позже выйти прямо  перед пыльной маленькой  аптекой  в  Юнити. Поймать  там попутку  до Трои. Позвать Бобби  Андерсон по телефону и сказать: меня почти унесло ураганом, Бобби, но я вовремя нашел штормовое убежище. Отличная новость, а?

Насрать  на  это. Ты  делаешь  свою собственную судьбу.  Если ты будешь сильным, Гард,  ты  будешь  счастлив.  Доведи  это до конца, и все. Надо это сделать.

Он  перевернул содержимое своего чемодана, ища лучшую  одежду  из того, что  оставил, поскольку его костюм для  выступлений уже было не  спасти.  Он выбросил выцветшие джинсы,  простые  белые шорты, рваные трусы и пару носков на покрывало  (спасибо,  мэм, но  здесь не надо убирать  комнату,  я  спал в ванной). Он оделся, съел  еще немного печенья, выпил немного спиртного и еще съел  немного  печенья, и затем опять  начал ворошить чемодан,  отыскивая на этот раз аспирин. Он нашел его и принял немного того же самого. Он посмотрел на бутылку. Посмотрел  вдаль. Пульсация в висках становилась ужасной. Он сел на подоконник с  записной книжкой, пытаясь решить, что  он будет читать этой ночью.

В  этом страшном  тоскливом дневном свете все его  стихи выглядели так, будто  они  были написаны на древнекарфагенском. Вместо  того чтобы изменить что-то  к  лучшему,  аспирин,  кажется,  весьма  усиливает   головную  боль: крас-трас-благодарю вас. Его  голова  раскалывалась с каждым ударом  сердца. Это  была  та самая старая головная  боль,  та самая, которая ощущается  как тупое стальное сверло, медленно входящее в его голову в месте немного выше и левее левого глаза. Он коснулся кончиками пальцев малозаметного шрама в этом месте  и  легко пробежал  пальцами  вдоль него.  Там  скрывалась  под  кожей стальная  пластинка,  результат  неудачного катания на  лыжах  в юности.  Он помнил, как  доктор сказал: "Ты время от времени  будешь испытывать головные боли,  сынок. Когда  они  появятся,  благодари  Бога, что  ты  вообще что-то чувствуешь. Тебе повезло, что ты вообще выжил".

Но в такие моменты он удивлялся.

В такие моменты он  очень удивлялся. Дрожащей рукой он отложил записные книжки в сторону и закрыл глаза.

Я не могу довести это до конца.

Ты можешь.

Я не могу. На луне кровь, я чувствую ее, я почти могу видеть ее.

Не  надо  мне твоих  ирландских  штучек!  Будь твердым,  ты,  дерьмовая девчонка! Твердым!

-  Я  пытаюсь, - пробормотал он, не открывая глаз, и,  когда пятнадцать минут спустя у него из носа слегка потекла кровь, он не  заметил. Он заснул, сидя на стуле.

   5

   Перед  выступлением он всегда ощущал страх сцены, даже если группа была маленькой (а группы, которые желали слушать современную поэзию, были  именно такими).  Ночью  27  июня,  однако,  страх перед  выходом  на  сцену у Джима Гарденера был интенсифицирован головной болью. Когда  он  очнулся от дремоты на  стуле  в  комнате отеля, толчки  и  волнение  в желудке продолжались, но головная боль  была просто невыносимой: это был Настоящий Ударник Класса А и Мировой Кузнец, казалось, она никогда так не болела.

Когда  наконец пришла его очередь читать, ему казалось,  что он  слышит себя  на  большом  расстоянии.  Он  чувствовал  себя  примерно  как человек, слушающий самого  себя  в записи  в коротковолновой передаче,  пришедшей  из Испании  или  Португалии.  Затем  его охватила  волна  головокружения,  и  в отдельные  моменты  он  смог  только притворяться будто  ищет стихотворение, какое-то особое стихотворение, возможно, оно временно затерялось. Он тасовал бумаги  слабыми безвольными пальцами и думал: "Пожалуй, я  упаду в  обморок. Прямо здесь, перед всеми. Упасть напротив кафедры и рухнуть  вместе с ней  в первые ряды. Может, я бы приземлился на эту блядь голубых кровей и прибил бы ее. Это сделало бы всю мою жизнь вполне стоящей".

Доведи это до  конца, - отозвался  неумолимый  внутренний голос. Иногда этот  голос  звучал  как  отцовский; еще  чаще  он  звучал как  голос  Бобби Андерсон. Доведи это до конца, и все. Надо это сделать.

Слушателей этой ночью было больше, чем обычно, может быть, человек сто, втиснувшихся за  столы нортистернского  лекционного зала. Их  глаза казались такими большими. Бабушка, почему у тебя такие большие глаза? Как если бы они ели его своими глазами. Высасывали его душу, его "ка", его назовите  это как хотите. Дух старого "Ти-Рекса" явился ему: "Девочка, я вампир твоей любви.., и я ВЫПЬЮ ТЕБЯ!"

Конечно,  там  был  не  только  "Ти-Рекс".  Марк   Болан  обернул  свой спортивный  автомобиль вокруг  дерева  и был счастлив не  жить. Удар-в-Гонг, Марк, ты уверенно влезаешь внутрь. Или вылезаешь. Или что-нибудь еще. Группа под названием  "АЭС" собирается прикрыть твою мелодию в 1986-м, и это  будет действительно скверно, это.., это...

Он поднял нетвердую руку ко лбу, и тихий шепот пробежал по аудитории.

Лучше приготовься, Гард. Публика отдыхать не собирается.

Да, это был голос Бобби. Прекрасно.

Лампы дневного  света, вделанные  в серые  прямоугольники над  головой, казалось, пульсировали  циклами, которые  отлично согласовывались  с циклами боли, движущейся в его голове.  Он мог видеть Патрицию Маккардл. На ней было маленькое черное платье, явно стоившее сотни три долларов, ни пенни больше - с распродажи в одном из  этих липких  магазинчиков на Ньюберн-стрит. Ее лицо было таким же узким, бледным и непрощающим, как  у  любого из ее пуританских предков, тех  замечательных жизнерадостных парней, которые были бы более чем счастливы запихнуть  вас в вонючую  тюрьму недели на три-четыре, если бы вам выпало скверное счастье быть замеченным в Субботний  день выходящим на улицу без носового  платка в  кармане. Темные  глаза Патриции давили  на него, как камни,  и Гард  думал: "Она  видит, что  происходит, и  она не могла бы быть удовлетворена больше. Посмотри на нее. Она ждет, когда я упаду.  И когда это случится, ты знаешь, что она будет думать, не так ли? Конечно, так".

Это  тебе за то, что назвал меня Пэтти,  пьяный  сукин сын. Это То, что она могла бы думать. Это тебе за то, что назвал меня Пэтти, это тебе за все, а  особенно  за то, что  заставил меня встать на колени и  просить.  Поэтому продолжай,  Гарденер. Может быть,  я даже позволю тебе не  возвращать аванс. Три сотни  долларов - небольшая плата за изысканное  удовольствие наблюдать, как  ты рассыпаешься  на глазах у всех  этих людей.  Продолжай.  Продолжай и получи за все.

Некоторые  слушатели  теперь  были  заметно  обеспокоены:  пауза  между стихотворениями слишком  затянулась, чтобы ее можно было считать нормальной. Шепот перешел  в  глухое жужжание. Гарденер слышал, как  сзади  Рон Каммингс неловко прочищал свое горло.

Держись! - снова прозвучал крик  Бобби,  но сейчас голос был поблекший. Поблекший. Готовый  раствориться.  Он  смотрел  на  их  лица и видел  только бледные пустые круги, нули, большие белые дыры в универсуме.

Жужжание возрастало.  Он стоял  на подиуме, теперь заметно покачиваясь, облизывая губы,  глядя  на свою  аудиторию с каким-то оцепенелым  страхом. И затем внезапно, вместо  того чтобы услышать  Бобби, он увидел ее. Этот образ имел всю силу видения.

Бобби была там, в  Хэвене, там  прямо  сейчас.  Он видел  ее сидящей  в качалке, одетую в шорты и лиф  на небольшой  груди.  На  ее ногах была  пара старых промасленных мокасин, и  крепко спящий Питер  свернулся у  них. У нее была книга, но она ее не читала.

Книга лежала  на  коленях  открытая,  страницами  вниз  (этот  фрагмент видения  был  таким  явным,  что  Гарденер  мог   даже   прочесть   заглавие "Наблюдатели"  Дина  Кунца), тогда как  Бобби смотрела  в окно,  в  темноту, занятая  своими мыслями  - мыслями,  которые  следовали одна  за  другой так здраво  и рационально, как, если хотите,  звенья  в цепочке  мыслей. Никаких разрывов; никаких узелков; никаких хитросплетений. Бобби знала в этом толк.

Он  даже  знал,  о  чем она думает,  ему  открылось. Что-то  в  дровах. Что-то..,  было что-то, что она нашла в дровах. Да.  Бобби  была  в  Хэвене, пытаясь  донять, что это  мог  быть за  предмет и  почему она чувствует себя такой усталой.